Первая в списке - Виткевич Магдалена

Все началось с того, что всю весну мама проболела. Конечно, она все еще пыталась работать, но силы были уже не те. Майка приносила домой из детского сада все штаммы гриппа, а к ним и насморк со всеми возможными простудами, которые мама тут же подхватывала. Я, к счастью, как-то держалась и старалась присматривать за ними. Если с сестрой проблем не было, то с мамой было намного хуже. Однажды мы пошли с Майкой к нашей пани доктор, и мама вдруг там закашляла. Доктор Мошиньская заставила ее раздеться и осмотрела ее.

– Шум в легких, – спокойно сказала врач. – Вам нужно сделать рентген легких. Антибиотик и в постель.

Конечно, мама была самой упертой из всех, кого я знала, и попыталась сделать вид, что ничего не происходит. Но когда она долеживала вторую неделю в постели, я позвонила бабушке Зосе – чувствовала, что сама я не смогу разобраться в ситуации. Маленькая Майка, больная мама, какие-то стихи для детского сада, платья для утренника, а мне ведь приходилось еще и учиться. Слишком много всего свалилось на меня. У меня даже не было с кем посоветоваться.

Бабушка приехала сразу, и именно она отправила маму на рентген. Конечно, воспаление легких. Кроме того, врач направил ее на общий анализ крови – что-то там ему в рентгене не понравилось. А мама, конечно, на эти исследования не пошла. Почему? Что ж тут непонятного? Чтобы у нас лечиться, отсидеть все очереди и обойти всех врачей, надо иметь лошадиное здоровье. Мама сказала, что, как только почувствует себя хоть немножечко лучше, сразу пойдет на обследование. А антибиотик принимала по-прежнему. Она должна была принимать его в течение десяти дней, а потом идти на осмотр. Конечно, она не пошла, потому что «почувствовала себя немножечко лучше», сочла себя здоровой и решила, что в посещении врача больше нет необходимости.

Единственное, что ее по-настоящему злило, так это ее больная нога. Она считала, это от постоянного лежания. В конце концов решила встать, резко поднялась и вывихнула ее. Пришлось принимать анальгетики. Сначала полегчало, а потом опять стало плохо: высокая температура, головная боль и она снова слегла. Тогда мы вызвали врача на дом. Он обругал и маму и нас, что до сих пор не сделали анализ крови. В конце концов бабушка Зося вызвала такую скорую, которая приезжает и берет кровь на дому. Мама очень разозлилась на нас – паникерши, перестраховщицы, транжиры… Ну а нам-то что оставалось делать?

– Вам бы только больной меня объявить! – ворчала она.

– Мама, мы просто хотим тебе помочь, – нервничала я.

В тот же день у мамы пошла кровь из носа. Я была в ужасе. Она, однако, сказала, что это от слабости, что в последнее время с ней часто такое случается. Но такое объяснение меня мало успокоило. Я поискала в Интернете, и в самом деле – кровь из носа может идти от слабости. Других болезней я не допускала.

Результаты анализов пришли на следующий день. Я, конечно, в этом не разбираюсь, но анализ этот мне сразу не понравился. Я решила проконсультироваться с нашим врачом. Показала результаты… И тут началось. Сразу скорая, больница. Но мама уже не противилась, ей на самом деле стало очень плохо.

Я так иногда думаю (конечно, я знаю, что это невозможно, но все же), может быть, если бы мама не знала, что она больна, то она поднялась бы с постели и дальше все было бы так, как всегда. К сожалению, моим фантазиям не суждено было сбыться. Пошли анализы крови, биопсия. Повезло, что бабушка Зося была с нами, потому что одной мне было бы очень, очень тяжело. Она оставила дом на попечении жильцов и переехала к нам.

Еще хуже было, когда мы услышали диагноз – ОМЛ. Острый миелоидный лейкоз.

– Лейкоз! – воскликнула Ина. – Господи, ведь от этого нет спасения.

– Нельзя сдаваться. Никогда, – сказала я решительно и сурово посмотрела на запаниковавшую Ину. – Ни-ко-гда!

Мы все знали, что это плохо. Проще всего было сникнуть и ждать последнего часа, но этого, видимо, не было ни в мамином характере, ни в моем. Мы начали действовать, вернее, действовать начала я. Потому что мама все больше и больше слабела и на самом деле невозможно было угадать, когда она будет дома, а когда в больнице. Больница, дом, больница, дом, но больницы в этой череде становилось все больше, а дома все меньше. Мама оказалась настолько сильной, что продолжала жить почти нормальной жизнью, но периодически наступал кризис. Я знала, что должна что-то сделать, чтобы спасти ее. Но что конкретно? И тут мне на помощь пришла судьба. Добрая судьба. Потому что я все еще верила, что она добрая.

Мы как раз поехали с классом на экскурсию в Варшаву. В плане был музей Варшавского восстания, а затем свободное время. Все отправились за покупками в торговый центр «Золотые террасы», а я рванула на Международную улицу, в штаб Фонда Урсулы Яворской. Раньше я читала о ней статью: она была первым в Польше человеком, прошедшим процедуру пересадки костного мозга. Это было доказательством того, что такое возможно, что не стоит отчаиваться, сидеть сложа руки и плакать. Я чувствовала, что эта женщина в состоянии нам помочь. Она была живым свидетельством победы над лейкемией.

Конечно, у меня, в общем-то девчонки, не было опыта встреч с такими важными людьми. Я не знала, что я должна позвонить и записаться на прием. Я просто пришла с улицы. Не как к президенту фонда, а как кому-то, кто может вытащить нас из океана скорби, в котором мы тонули. И этот кто-то мог сделать это только сейчас. Мне снова повезло. Пани Уля была на месте. Как всегда, очень занята, но пригласила меня к себе в кабинет. И я все ей рассказала.

Она пообещала проконсультироваться с врачом, а потом позвонить мне и все объяснить.

– Есть какая-то надежда? – спросила я.

– Посмотри на меня. Я живу. Я никогда не сдавалась. И ты тоже никогда не должна сдаваться.

Я вышла оттуда полная уверенности, что все получится, взяла такси и подъехала к «Золотым террасам», где нас должен был ждать автобус. Я опоздала на десять минут.

– Что с тобой происходит?! – обрушилась на меня воспитательница. – Где ты шляешься? Я уже собралась звонить твоей матери! Ладно, садись, поговорим об этом в кабинете директора, когда вернемся!

На самом деле меня тогда абсолютно не волновало, будем мы говорить у директрисы или нет. Никто не мог отнять у меня ту надежду, какую вдохнула в меня пани Уля.

Я почти не помню дороги домой. Все болтали о чем-то, абсолютно для меня несущественном. Мне казалось, что в последние недели я повзрослела, и мне действительно не о чем говорить с одноклассниками. Болтовня об одежде, парнях и глупые сплетни раздражали меня. Я думала только о надежде, которую я только что получила. Вечером я уже была дома.

Мама лежала со своим ноутбуком в постели. Что-то быстро писала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я.

– Хорошо, доченька.

– Знаешь, мамуля… когда я была в Варшаве, я там кое-кого встретила… Есть такой фонд…

– Знаю, дорогая. Они позвонили моему врачу, а та мне. Я уже в базе данных. Теперь нужно только молиться. И верить. Деточка моя…

– Мама, ты знаешь, что она поправилась? И живет… Вот уже пятнадцать лет после пересадки. Смотришь на ее энергию и веришь…

– Верить нужно. Я верю, – сказала мама, подняв на меня глаза.

– Завтра пойду сдам кровь. Может, подойдет?

– Может, и подойдет. А если не подойдет, то кому-нибудь другому поможешь жизнь спасти.

В тот же день в «Фейсбуке» я написала пост «Срочно нужен костный мозг». Я поместила очень короткую историю. Это вовсе не была слезная просьба о помощи. Пани Уля открыла мне глаза на грубую правду жизни: теперь болезнь, – сказала она, – «плохо продается». Гораздо лучше проходит информация о том, сколько мир может потерять, если не станет конкретного человека. После смерти мамы мир стал бы намного беднее. Я пригласила друзей, чтобы они регистрировались в базе данных доноров, а тех, кому еще не было восемнадцати лет, попросила распространить пост дальше.

К утру под постом набралось уже две тысячи комментариев. Если бы каждый из этих людей действительно зарегистрировался в банке костного мозга, то сколько людей могли бы получить спасение? Когда я пришла в школу, все уже были в курсе. Никто не спрашивал, почему я такая грустная, никто не ругал меня, что я опоздала на автобус. Воспитательница обняла меня.