Леонардо Падуро - Злые ветры дуют в Великий пост

Он в пятый раз вдавил палец в кнопку звонка, уже смирившись с тем, что дверь не откроется, несмотря на все его беззвучные мольбы и нервные постукивания ногой по полу: он хотел, чтобы Пупи вышел, хотел поговорить с Пупи, хотел, если такое реально и возможно, свалить все на Пупи и забыть об этом деле. Но дверь так и не открылась.

— И где его черти носят?

— Конде, а ты представь себе байкера на мотоцикле…

— Да плевать мне на мотоциклы. Поехали в гараж.

Они дождались лифта, и Маноло нажал кнопку с буквой «S», обозначающую цокольный этаж. Двери раздвинулись в просторном и пустом подвальном помещении. Только в сторонке стояли две вечные «американки» из несокрушимых выпусков пятидесятых годов.

— Где его черти носят? — повторил лейтенант, и Маноло на этот раз прикусил язык.

Они поднялись по пандусу к выезду на улицу Лакрет — недалеко от перекрестка с улицей Хуана Дельгадо. Стоя на тротуаре, Конде повернулся, чтобы еще раз осмотреть здание — самое высокое и современное в округе; потом зашагал к припаркованной «Ладе-1600», на которой они приехали из управления. Маноло прилаживал на место радиоантенну; он всегда убирал ее — на всякий случай, — если приходилось оставлять машину на улице. Конде открыл правую переднюю дверцу.

— Какие будут указания? — спросил Маноло, когда оба уселись, и завел мотор. Конде бросил взгляд на часы — еще не было и двух. У него возникло тягостное предчувствие, что им сегодня уже ничего не светит.

— Поверни здесь на Хуана Дельгадо и остановись на углу улицы Милагрос.

— Куда мы теперь?

— Мне надо повидаться с приятелем, — заговорил Конде уже после того, как проехали несколько кварталов и Маноло начал тормозить. — Жди меня здесь, я пойду один, — добавил он и вылез из машины, одновременно закуривая.

Конде шагал по улице Милагрос, и все не стихающий ветер, посланный сюда не иначе как из преисподней, опять швырял ему в лицо тучу пыли, которая терзала кожу булавочными уколами. Надо было поговорить с Кандито и расчистить от дел сегодняшний вечер, на который у него были свои планы. А еще он хотел кое-что узнать.

В этот идеальный для сиесты послеполуденный час коридор переделанного в коммуналку особняка пустовал, и Конде облегченно вздохнул, услышав приглушенный стук сапожного молотка, доносящийся с самодельной мансарды Ржавого Кандито. Трудится не покладая рук.

Куки спросила из-за двери «кто там», и Конде улыбнулся.

— Это я, Конде, — отозвался он вполголоса и стал дожидаться, когда девушка отопрет дверь.

Прошло три или четыре минуты, прежде чем дверь отворилась, и на пороге предстал сам Кандито. Он стоял, вытирая руки засаленной тряпкой, и Конде понял, что его появлению здесь не слишком рады.

— Входи, Конде.

Лейтенант так и сделал, внимательно посмотрев на старого товарища и пытаясь понять, что у того на сердце.

— Садись, — сказал Кандито, разливая в стаканы мутную жидкость из бутылки без этикетки.

— Самодельная? — спросил Конде.

— Напиток что надо, — ответил Кандито и выпил.

— Да, вполне, — согласился Конде, последовав его примеру.

— Скажешь тоже, «вполне»! Это, если хочешь знать, «Дон Фелипон», лучший напиток из всех, что только гонят в Гаване! Стоит пятнадцать песо, заказ по предварительной записи. Предложение ограничено. А ты торопишься, что ли?

— Я всегда тороплюсь, сам знаешь.

— А вот мне спешить нельзя. Я в этом деле всем рискую.

— Не гони, здесь у нас нет сицилийской мафии.

— Твоими бы устами да мед пить. Где травка, там и деньги, а где деньги, там люди, которые не хотят их терять. По улице таких полно ходит.

— Значит, все-таки есть травка?

— Есть, но откуда ее доставляют и куда сбывают, мне неизвестно.

— Ржавый, кончай мне мозги полоскать.

— Послушай, ты что думаешь, я сам Господь Бог?

— Так, еще что?

Кандито не спеша сделал глоток из стакана и задумчиво посмотрел на старого школьного товарища:

— А ты изменился. Смотри, Конде, на твоей работе и хороший человек может скурвиться.

— У тебя что, Ржавый, крыша поехала?

— Нет, это у тебя крыша потихоньку съезжает. Ты меня готов подставить, потому что тебе надо решить свои проблемы, а до меня тебе дела нет. Так что теперь сам их решай.

Конде посмотрел в покрасневшие глаза Кандито и почувствовал себя обезоруженным. Ему захотелось встать и уйти, но тут его осведомитель заговорил:

— Пупи настоящий волчара. Ничем не брезгует: угоняет мотоциклы, разбирает на запчасти и перепродает; торгует валютой, проворачивает какие-то дела с иностранцами. Живет — дай бог каждому. У него мотоцикл «кавасаки» — кубиков, думаю, триста пятьдесят, круче некуда. Ну что тебе еще надо?

Конде невольно отметил про себя различие между своими ногтями, чистыми и розовыми, и длинными черными ногтями на загрубелых пальцах Кандито.

— А травкой торгует?

— Вполне возможно.

— Тогда он наверняка занесен в картотеку.

— Ну это уж сам проверяй, ты же у нас полицейский.

Конде прикончил свой стакан, закурил и сказал, глядя в глаза Кандито:

— Что с тобой творится сегодня?

Тот попытался улыбнуться, но получилась лишь невеселая гримаса. Затем поставил на пол недопитый стакан и принялся чистить ноготь.

— А что, по-твоему, должно со мной твориться? Ну скажи, Конде, чего бы ты хотел, чтобы со мной творилось? Ты сам из наших, из уличных, не в пробирке родился и должен понимать, что так у нас не делается. А я делаю. И ведь мы с тобой не в игрушки играем. Так почему бы тебе не оставить меня в покое? Я просто варганю долбаные босоножки и не желаю ни с кем связываться. Пойми ты, совестно мне в такие дела мешаться. Знаешь, как у нас со стукачами поступают? Нет, погоди, так чего ты ждешь, чтобы со мной творилось? Чтобы я и дальше тебе людей закладывал и при этом жил не тужил?

Кандито взял с пола свой стакан и выпил до дна. Конде молча встал. Он прекрасно понимал, какие чувства обуревают друга, и не менее хорошо знал, что любые оправдания в свой адрес прозвучат сейчас с ноткой фальши. Да, Кандито — его осведомитель, а на уличном жаргоне — стукач, сука… Конде поднял глаза на друга, не раз защитившего его в прошлом, испытывая мерзкое чувство, будто совершил грязный поступок или скурвился, по выражению Кандито. Но ему нужно было знать это.

— Можешь считать меня негодяем, Кандито, и, наверное, ты будешь прав. Тебе виднее. Только я так же, как ты, занимаюсь своим делом. И доведу его до конца. Спасибо за выпивку. Передай от меня привет своей красотке. И не забудь про сандалии для моей новой подружки. — Он протянул руку и пожал мозолистую, испачканную в обувном клее ладонь, которую, не вставая с кресла-качалки, подал ему в ответ Ржавый Кандито.

Ветер остервенело гонял по мостовой всякую мерзость и нечисть, будто налетел исключительно ради этой забавы. Конде чуял в нем врага, изготовившегося для удара, однако все же решил принять вызов и попросил Маноло высадить его на том же углу возле кинотеатра. Он не сказал, что хочет просто пройтись по своему району в эту отнюдь не самую подходящую для прогулок погоду — неподходящую как для тела, так и для души, потому что тоска ожидания извела его не на шутку. Почти два года совместной работы и постоянного общения с лейтенантом научили сержанта Мануэля Паласиоса не задавать лишних вопросов, получая от начальника, казалось бы, странные указания. Он не раз убеждался, что недаром Конде пользуется в управлении славой местного сумасшедшего. Слишком уж редко встречается в обычном полицейском это сочетание упорства и пессимизма, неудовлетворенности действительностью и мощного интеллекта. В душе сержант восхищался Конде, как, наверное, больше никем на свете, и считал для себя великой удачей и счастьем быть его напарником.

— Пока, Конде, — попрощался он, потом прямо с обочины вырулил на середину улицы и развернулся в обратную сторону.

Конде глянул на часы — почти четыре. Вряд ли Карина позвонит ему раньше шести. Да и позвонит ли вообще? Ответа он не знал. Конде шагал, преодолевая сопротивление ветра, и даже не удосужился взглянуть на афишу, что лишь недавно появилась вновь у кинотеатра после ремонта, растянувшегося на десять лет. Утомленное тело просилось в постель, дабы принять горизонтальное положение, однако круговорот мыслей все равно не дал бы ему забыться сном и тем самым облегчить муки ожидания. Однако в любом случае прогулка по родному району доставляла Конде удовольствие — ведь именно в этих местах появились на свет его дед и бабушка, родители, дяди и тети, а этот асфальт уложен поверх старой дороги, по которой в город завозили лучшие фрукты из южной части острова. Так что для Конде эта прогулка была по сути паломничеством к себе самому — до временных пределов, проложенных воспоминаниями его предков. За годы, минувшие со дня рождения Конде, эта дорога изменилась больше, чем за предыдущие двести лет, с тех пор как первые переселенцы с Канарских островов основали пару деревенек неподалеку от этого места и начали торговлю овощами и фруктами, а позже тем же занялись и несколько десятков китайцев. Грунтовая дорога и вырастающие вдоль нее деревянные домишки под черепичными крышами постепенно приближали этот край света к бурлящей жизнью столице, и, как раз когда родился Марио Конде, этот район уже стал частью столицы, и здесь открылись бары, магазины, бильярдные, скобяные лавки, аптеки и современная автобусная станция, которая вполне эффективно помогала району участвовать в городской жизни. Ночи сразу сделались длиннее: на освещенных улицах появились люди — это было непритязательное, но беспечное веселье, о котором в памяти Конде остались лишь отрывочные, стершиеся от времени детские воспоминания. И теперь он шел домой, подставив ветру лицо, позволяя яростным порывам уносить прочь пустые минуты, а сердце вновь щемило от ощущения духовной связи с этой грязной и запущенной улицей, на которой уже не хватало многого из того, что еще хранила его память: лотка Альбино с жареными пирожками рядом со школой, где Конде проучился несколько лет; пекарни, ныне разрушенной, куда он каждый вечер ходил за вкуснейшим горячим хлебом; бара «Эль Кастильито» с музыкальным автоматом, где таились голоса известных исполнителей, и обязательно находился пьяный посетитель, желавший снова и снова слушать одну и ту же песню; гуараперии[18] Порфирио; здания профсоюза водителей автобусов; парикмахерской Чило и Педро, сгоревшей дотла во время единственного по-настоящему большого пожара в здешней истории; танцевального салона, превращенного в школу, где в один прекрасный день 1949 года чудесным образом встретились юноша и девушка, которые до того не ведали о существовании друг друга и которым суждено было спустя несколько лет стать моими родителями; и конечно же не было, к большому моему сожалению, арены для петушиных боев, места, где сосредотачивались все помыслы и мечты о славе дедушки Руфино Конде; сейчас там царят развалины, откуда исчезли клети для петухов, запах перьев, посыпанный опилками круг и даже доисторические тамаринды, на которые маленький Марио научился влезать под присмотром искушенного в таких подвигах деда. Да, исчезновение всех этих деталей навевало грусть, и потеря казалась невосполнимой, но и в теперешнем запустении это место все равно оставалось дорогим его сердцу, потому что здесь он вырос и получил первые уроки закона джунглей — джунглей двадцатого столетия, столь же примитивного по своей сути, как обычаи первобытного племени каменного века; познал непреложный кодекс чести, согласно которому мужчина должен быть мужчиной и не трубить об этом на каждом углу, а доказывать всякий раз, когда возникает необходимость. И поскольку Конде не раз приходилось защищать свою мужскую честь в прежней жизни, он был всегда готов бороться за нее снова и снова. Лицо лейтенанта Фабрисио, источающее неудержимую скуку, тотчас всплыло у него в памяти. Ты у меня за это поплатишься, мысленно пообещал Конде. Добравшись до дома, он постарался выбросить из головы досадные мысли о Фабрисио и переключиться на более приятные размышления о грядущем счастье и любви.