Ричи Достян - Два человека

— Братец, руку дай!

Какая-то посторонняя сила толкнула Вальку в спину. Он кинулся к слепому. Тот подхватил его на руки, и Валька не мог больше сдерживаться — горе, обиды, скопившиеся за всю жизнь, все, что пережил он в последние дни, сорвалось рыданиями. В эту минуту он не знал, кого ему жалко — себя или Ефима. Он плакал за обоих.

Ефим, ногами нащупывая ступеньки, спустился с ним во двор, сделал несколько неуверенных шагов. Валька наконец затих, спохватился, что его несут на руках, и от смущения перестал плакать.

— Пусти, что ты делаешь!

Опуская Вальку на землю, Ефим сказал с горечью:

— Замучил я тебя…

Говорить Валька еще не мог; он вытер лицо ладонями, потом ладони обтер о пальто, взял Ефима за руку и повел со двора.

У ворот их настиг звон разбитой посуды, а следом донеслось истошное Гришкино пение.

Ефим ускорил шаг.

Валька взглянул на него, заметил, как Ефим похудел за время, что они не виделись, и с горечью подумал: «Какое проклятие, почему я так медленно расту?» А сам вдруг сказал:

— Пошли к Кирюшкиным.

Ефим не ответил, он думал о чем-то своем. Шел неуверенно, потому что был без палки.

Они вышли на шоссе. Здесь было ветрено. Ветер дул им навстречу.

— Камешка тут нигде не видать? — спросил Ефим. — Устал я что-то.

Они прошли еще немного, и Валька усадил его на плоский камень у обочины, сам примостился рядом. Ефим повернул лицо к ветру и, прикрыв глаза, сумрачно молчал.

Вдоль обочины, теребя войлок прошлогодней травы, неслышно бежала талая вода. Кое-где из нее торчали кривые упругие побеги. Струи обтекали их, не клоня.

— Твоя правда, — неожиданно произнес Ефим. — Уедем мы к бате моему, а там все образуется.

Валька кинулся ему на шею:

— А ты не будешь больше пить?

— Ты что! — горячо отозвался Ефим и отвернул лицо, чтобы не дышать на Вальку водкой. — Пропади она пропадом! Не люблю я этого — слышишь? Батя наш не пил, и мы сроду не приучены ни к водке, ни к табаку…

— Все равно поклянись! — настаивал Валька. — Я не хочу, чтобы ты был такой, как Гришка!

— Ладно, говорю! — твердо произнес Ефим и с раздумьем добавил: — Ты… ну, в общем, ладно!

Валька окончательно поверил. Помолчал, потом другим уже тоном, без упрека и обиды, попросил:

— Только давай дружить по-настоящему, а то я не могу, когда со мной не хотят разговаривать.

— Подлец буду! — ответил Ефим. — Э-эх, да что там! Только тебе зачем свою жизнь портить?

— Как это портить? — рассердился Валька.

Он хотел сказать Ефиму: «Ты ведь ничего еще не знаешь — мы уезжаем в Москву! Кирюшкины, наверно, уже все устроили. Тебя там научат работать. Я буду учиться. А потом мы поедем на Волгу.»

Но Валька ничего этого не сказал. Он не успел. Ефим сгреб его обеими руками и прижал к себе.

— Ну ладно, все, больше не буду! Твоя правда — ты и командуй!

Валька почувствовал, что сейчас ничего не надо говорить.

Они молчали оба. Ветер издалека рывками гнал рокот быстро идущего поезда. Взревел паровоз. Гудок его — настойчивый, долгий — лишь на мгновение умолкал, тут же взвиваясь опять и опять. Так трубят паровозы дальних поездов, проносящихся мимо полустанков.

Ефим тяжело поднялся, взял Вальку за руку и первым шагнул было вперед, но Валька решительно потянул его в обратную сторону — к поселку.

Два человека шли по шоссе, подгоняемые весенним ветром. Им обоим казалось, что чья-то широкая греющая ладонь, подпирая спину, помогает идти. А со стороны было не понять, кто ведет — мальчик или взрослый.

Ленинград

1955