Филип Дик - Голоса с улицы

Эллен улыбнулась:

– Простите.

– Тебе не холодно? Хочешь мое пальто?

– Все хорошо, спасибо.

Глядя на нее из-за прилавка, Фергессон поразился этому диву – обрюзгшее существо сидело перед телевизионным экраном, сложив руки на коленях и послушно следя глазами за слабо освещенными фигурами. Несмотря на огромные габариты и потухшие, впалые глаза, ее облик вызывал благоговейный трепет. Фергессон испытывал удовлетворение, будто человек, созерцающий религиозную картину или витраж: все было статичным, классическим, уравновешенным. В самой необъятности ее тела ощущалось какое-то равновесие, полнота, цельность. В отличие от самого Фергессона, Эллен была самодостаточной. Она не нуждалась в чем-то внешнем. Все самое важное уже содержалось внутри ее тела, точь-в-точь как слои жира, которым животное запасается перед зимовкой.

– А у тебя хитрый вид, – сказал он с осуждением. Как это прозвучало? Не совсем так, как ему хотелось… Зависть в голосе почувствовал даже он сам. – В смысле, ты похожа на кошку, сожравшую канарейку. Понимаешь, что я пытаюсь сказать?

Она слабо улыбнулась:

– Кажется, да.

– Беременность тебе к лицу. Выглядишь гораздо старше.

– На миллион лет.

– Вы уже выбрали какие-нибудь имена?

– Если родится девочка, назовем ее Маргарет, а если мальчик – Питер. Стюарт всегда хотел, чтобы его называли Питом. Но его желание так и не сбылось.

– Теперь-то уж сбудется.

Минуту спустя Фергессон сказал:

– Из-за чего вы поссорились?

– Даже не знаю. Из-за войны и Бога. Как-нибудь расскажу вам, но не сейчас.

– Эллен, – сказал он, – что творится со Стюартом?

– А вам-то что за дело?

– Я знаю, с ним что-то не так.

Эллен бесхитростно ответила:

– Он никому не доверяет.

– Он может доверять мне. Я его не подведу.

– Уже подвели.

– Я?! Когда?

– Стюарту хочется повзрослеть. Но для чего ему взрослеть? Какой мир вы ему оставили?

– Этот мир создал не я.

Эллен улыбнулась:

– Неужели вы не можете что-нибудь придумать – хотя бы сделать вид, попытаться?

– Все уже сделано, – сказал Фергессон, – и в нем это было с самого начала. Когда он появился, процесс был запущен. Тот Человек…

– Да, – согласилась Эллен, – тот Человек гниет в земле.

Ни с того ни с сего Фергессон спросил:

– Стюарт не любит меня?

Эллен задумалась.

– Думаю, он вас даже не замечает. Боюсь, он так и не научился замечать людей. Он чего-то хочет, к чему-то стремится, но все это слишком уж неопределенно, абстрактно и отвлеченно. Этому нет названия. Сто лет назад оно назвалось благодатью. Это поиски человека, которому он может верить. Того, кто не подведет.

– Заметь он меня, он бы понял, что я хочу, чтобы он мне доверял.

– Если бы он мог это сделать, думаю, все у него было бы хорошо. Но он не знает, как. Потому он может лишь продолжать поиски чего-то незримого. Того, что никто на земле не видел, да никогда и не увидит.

Фергессон подошел к концу прилавка и немного постоял. Мимо магазина, напротив запертой входной двери, прошли мужчина и женщина: стук каблуков отражался траурным эхом в полнейшей тишине.

– Я отвезу тебя домой, – сказал он. – Я оставил перед входом машину.

Теперь Эллен встала.

– Да, спасибо. Хорошо бы.

Фергессон вошел в демонстрационную и вырубил телевизор. Он был включен так тихо, что, лишь наклонившись к корпусу, Фергессон услышал слабый металлический шум.

– Ты действительно это смотрела? – спросил он.

– Не совсем. Просто думала, – она двинулась к двери, а он пошел следом, машинально проверяя, все ли телевизоры выключил Хедли перед уходом. Фергессон отпер входную дверь и посторонился, а Эллен ступила на промозглый тротуар.

– Холодно, – сказал Фергессон, когда они сели в машину. Эллен не ответила. – Адски холодно для июня. Включу печку.

Она кивнула, и он включил. Двигатель завелся и равномерно загудел, Фергессон осторожно сдал на пустынную улицу.

– Он вернется домой? – спросил он, когда они свернули на Сидер-стрит.

– Надеюсь, хотя и не уверена, – Эллен спокойно смотрела в окно на темные силуэты домов и деревьев. – У вас с Элис никогда не было детей?

– Нет, – он не стал вдаваться в детали: слишком уж часто над ним подшучивали или выражали сочувствие. – Дело во мне, – наконец добавил он. – Врачи сказали.

– А вам хотелось бы иметь детей?

– Ну, – Фергессон напрягся. – У меня есть магазин. И небольшая паства, которую нужно опекать.

Остаток пути они проехали молча.

На следующий вечер Хорас Уэйкфилд с радостью дождался того момента, когда часы показали ровно шесть. Освободившись от кабалы, Уэйкфилд ринулся к двери цветочного магазина, закрыл и запер ее, выключил наружную неоновую рекламу и поспешил обратно внутрь, чтобы расчистить на ночь прилавки. В этом ему помогала крошка Джекки Перкинс – девушка с глазами ребенка, которая выполняла различные обязанности: составляла букетики для корсажей, отсчитывала сдачу, упаковывала растения в горшках, продавала семена и протирала оборудование.

– Пора домой! – тонким голоском прокричал Уэйкфилд, в пародийном усердии заметавшись по магазину. Он устремился в кладовку, снял с вешалки свою бобровую шубу, остановился на минуту перед зеркалом и, оттянув нижнюю губу, осмотрел белые ранки на нежной внутренней стороне. Высморкался в бумажный носовой платок из специальной коробки под прилавком, бегло потрогал пояс от грыжи, чтобы убедиться, что он сполз, и наконец громко хлопнул в ладоши.

– Пошли! – проблеял Уэйкфилд. – Конец рабочего дня! Конец рабочей недели! По домам, ребятки!

Цветочный магазин был окутан густым ароматным туманом от дыхания бесчисленных влажных растений. Джекки принялась переносить некоторые из них на ночь в холодильник: на юном личике застыла полуулыбка, длинные тонкие пальцы осторожно обхватывали ношу, а красно-желтые ногти впивались в нее, точно когти.

– Идите вы первым, мистер Уэйкфилд, – еле слышно сказала Джекки. Она была в черной юбке и серой водолазке, в сандалиях, с медными браслетами на запястьях, работала проворно и весело, носилась туда-сюда, плотно сжав губы, а на легком пушке под носом выступали капельки пота.

– Я запру, – крикнула она.

– Спасибо, Джекки, – радостно откликнулся Хорас Уэйкфилд. Он принял эту дань уважения со степенным достоинством. – Да, я пойду. У тебя же есть свой ключ?

Джекки показала на крошечный матерчатый квадратик на краю прилавка – свой кошелек.

– Я спрячу деньги в сейф. Мне все равно придется немного подождать – Билл заедет в половину и отвезет меня в центр.

– Ага, – Уэйкфилд понимающе оскалил золотые зубы. – Собираетесь сегодня гульнуть? Вас ждут великие дела?

Его снисходительный начальственный взгляд вызвал у Джекки ироническую усмешку.

– Да, великие дела, но совсем не то, о чем вы подумали, – произнесла она с таким видом, будто в словах Уэйкфилда содержался грубый намек. – Мы идем на симфонический концерт.

Хохотнув про себя, Уэйкфилд добродушно засуетился и выбежал из магазина на тротуар. Он весело помахал рукой и перешел улицу на зеленый свет. Задержавшись у почтового ящика, бросил туда стопку счетов и открыток, поправил шубу, перестал жизнерадостно ухмыляться и с важной миной продолжил путь к магазину «Здоровое питание».

Тот был закрыт, жалюзи спущены. Уэйкфилд два раза постучал, а затем быстро стукнул костяшками в третий. Из-под двери просачивался, доносились голоса. Через минуту в замке повернулся ключ, и дверь чуть-чуть приоткрылась.

– Добрый вечер, Бетти, – церемонно сказал Уэйкфилд.

– Входи, Хорас, – устало сказала Бетти. Она заперла за ним дверь и пошаркала к стойке. – Садись где-нибудь. Хочешь чая?

– Спасибо, – поблагодарил Уэйкфилд, усевшись за стойкой. Бетти налила ему чая из блестящего китайского чайника в такую крошечную хрупкую чашечку, что Уэйкфилду еле удалось взять ее за ручку. Чай был темно-янтарный: насыщенные пары медленно поднялись вверх и защекотали в носу. Густой, экзотический, восточный чай.

– Сахар? – со вздохом спросила Бетти. – Лимон?

Уэйкфилд отпил.

– В самый раз, Бетти.

За стойкой и столиками сидели женщины с такими же хрупкими чашечками: он был здесь чуть ли не единственным мужчиной. Восемь или девять посетительниц в элегантных нарядах негромко беседовали между собой. Воздух был наэлектризован: они с нетерпением ждали восьми часов, когда начиналась лекция. Над стойкой висели афиши с Теодором Бекхаймом. Рядом с кассовым аппаратом были разложены книги и брошюры, посвященные организации. Бесплатные буклеты, экземпляры «Народного стража»… Центральную афишу в окне дополняли небольшие информационные листки. Казалось, Теодор Бекхайм незримо присутствует всюду – в каждом уголке и в каждой нише.