Эдуардо Бланко-Амор - Современная испанская повесть

А Лола глядела иа этого скота, словно и наглядеться досыта на него не может, и оторваться от него тоже, или словно его сию минуту у нее отнимут; и глаза у нее были влажные и такие удивленные — ну прямо ангел ей с неба спустился! И ведь что вы думаете, этот олух стоит столбом, руки по швам и смотрит себе куда‑то вдаль, ровно и не с ним все это происходит. Да если б это со мной было — мать честная!.. А Лола еще зовет его «ненаглядный ты мой» и другими словами на кастильском, потому что она всегда на нем говорит. И не так, как, скажем, Зад — назад, которая была модисткой в Падерне и там заимела эту блажь говорить по — кастрацки, после чего и начала сбиваться с пути истинного. Или, скажем, другие, что идут по песо, которые говорят по — кастильски, — а пришепетывают по — нашему, — лишь бы разыгрывать из себя благородных мадридских барышень, чтобы на них лучше клевали наши барчуки. Нет, у Лолочки сразу было видно, что это ее природная речь — ведь сказывают, что родилась она в хорошей семье, и ходит даже слух, что она — дочь одного полковника из Эль — Ферроля, от которого, говорят, сбежала жена, а потом, понемногу, и дети, потому как был он большой кутила и игрок; ну, люди ведь никогда не устанут распускать всякие сплетни, поди разберись — быль это или небылица…

А Ноно, стало быть, развалилась в кресле около жаровни. В углу рта, как всегда, сигара, ноги здоровые, как тележные оси, а рожа вся побита оспой и толстенная — шире, чем у любого честного христианина, как ты его ни раскорми, а снизу еще два или три подбородка, рыхлые и волосатые, и вроде бы они и не ее вовсе, а так, подвешены… На жаровне у нее стоял кувшинчик вина, и время от времени она протягивала к нему руку, отводя в сторону свою необъятную грудь, чтобы не застила, и отпивала долгими глотками, не переводя дыхания. И после каждого глотка отдувалась, как архиерей, и говорила сама себе, не теряя серьезности: «На здоровьичко, Ноно, пусть эго и будет та хворь, от которой тебе помереть, и пусть весь мир катится к чертям собачьим!..», потому как женщина опа была с большим гонором.

— Видишь, ненаглядный ты мой, — мурлыкала тем временем Лола, ласкаясь к нашему пентюху, — видишь, как тебе хорошо было бы здесь со мной, и ни в чем‑то тебе не было бы отказа… Где ж ты шлялся?..

— Слушай, Лола, ты же знаешь, как я тебя люблю, но чтоб меня держали на привязи — это уж ни под каким видом, как говорят…

— Ладно, ладно, негодный, ведь я уже две недели тебя не Вижу, я же тебе за это время кучу записок послала… И с кем ты только путаешься!..

Окурок поначалу все глазел на них с этой своей усмешечкой, от которой просто с души воротит, — она у него означает, что ои или издевается над людьми, или ему заранее все ясно. Но в конце концов перестал обращать на них внимание и пристроился к хозяйке и стал нашептывать ей что‑то такое, от чего она захихикала, не забывая, однако, при этом перемешивать лопаточкой уголья в жаровне.

Из‑за двери было слышно, как в гостиной гуляют клиенты с девицами и как они пляшут под гитару слепого Кудейро, который сиплым голосом пел по — кастрацки всякие там мазурки:

###

Ах, кто бы по морю мостки проложил —

Я б тотчас в Бразилью к тебе поспешил!

Но нет через море мостов, ни перил.

И свет мне не мил…

Ах, нет!

Потом стали щелкать кастаньетами и звенеть бубенцами, да посильнее, чтобы шуму побольше. Слышно было, как двое — не иначе Хименес и Кинтела, это они обычно доставляют всем такое удовольствие, — пустились вприсядку под общий хохот, лихо отбивая каблуками по деревянному помосту, который ухал что твой барабан:

Спляшем с носочка, Спляшем с каблучка.

Эх, да два шажочка, Эх, да два скачка!

С самого носка!..

Окурок и Ноно сплетничали себе потихоньку, отпивая из носика кувшина, и когда она говорила, то дым струился у нее изо рта вместе с дыханием. И казалось, что ее голос и дым были одно и то же и что каждое ее слово дымом повисало и медленно расплывалось в воздухе.

А Вигезка тем временем уводила своего дружка все дальше и дальше от лампы. Наконец она усадила его на диван — у них стоит там такой, с соломенным тюфяком, в темном углу комнаты. Здесь она стала к нему ласкаться, и легонько целовать в шею, и покусывать уши, а этот наглец натянулся весь и смотрит куда‑то поверх ее головы, а руки запустил под ремень и прижал к животу и не полапает ее ну самую малость — я от одного этого начал беситься.

А раз Ноно нам уже подпустила между прочим, что вот, мол, «пришли клиенты и гуляют всухую…», то мы потребовали пару бутылок анисовой и еще пару — кофейного ликера: желудки у нас за день так настрадались, что принимали теперь только что помягче да послаще… Попозже послали Фанни, горничную, в трактир Шенеросы за горшком требухи, да побольше, но мы к этому и не прикоснулись…

И тут из двери, что ведет в спальни, появилась Колючка, оправляя волосы, а за ней — Пепе Ефрейтор собственной персоной! Зовут его так, кстати сказать, с тех пор, когда он и вправду служил ефрейтором саперов. Этот вот самый Пепе хоть и всего‑то сын сапожника Аржимиро по прозвищу Холера, чья лавка у Нового Моста, а строит из себя ваше благородие, потому как, изволите видеть, служит писарем в городской управе. Короче, этот парень — из тех хлыщей, у кого пуговица в кармане да вошь на аркане, а всего благородства — что носят плащ и шапокляк да водят знакомство с образованными господами, потому, мол, все они республиканцы или черт их разберет и собираются на Прошпекте говорить речи, которых никто не понимает, пока не придет полиция и не вытолкает их в три шеи. Но странно было вдруг увидеть его здесь, у Ноно; а я‑то всегда думал, что он клиентом ну хотя бы в доме Каридад или Монфортины, где, как вы сами понимаете, а я уже о том говорил, меньше чем за пять песет и не думай…

Правда, на «добрый вечер» его все же хватило, по с такой постной рожей — видно, и впрямь заело, что мы его видели. И тут же шмыг в заднюю дверь, а через нее здесь входят — выходят все, кто свой человек у хозяйки, и мы тоже через нее зашли. Однако же, выходя, он еще бросил искоса взгляд на Клешню; а тот ничего и не заметил, потому что вообще вел себя как последний дурак.

Колючка вышла проводить клиента, а когда вернулась, то сразу же подбежала ко мне, клюнула в щеку и прижалась, будто ей холодно.

У меня с ней уже бывали дела, и частенько. Конечно, она и не больно смазливая, и не очень в теле, но зато, люди говорят, опрятная, и от нее, мол, ничего не подцепишь, и уж если что делает, то делает хорошо. И честно говоря, так оно и есть… Она много раз мне предлагала, чтобы мы стали полюбовниками, чтобы мне, значит, не платить. Тут, понимаете, так припято: кто у них в полюбовниках, может оставаться ночевать с воскресенья на по- педельник и не платить ни шиша. Но если разобраться, то все это одна слава: те деньги, что ты не платишь за любовные дела, у тебя все едино уходят на ужин и выпивку, да еще давай на чай слепому Кудейро…

— Ах ты солнышко мое, — говорила мне Колючка, а сама тем временем щипала меня за ляжку, — вот уж кто мужик так мужик: десяти баб ему мало!.. Ну‑ка, поди‑ка сюда, бездельник!

— Оставь, глупая, у меня душа не лежит. Устал очень… И потом, ты же знаешь, что мне противно бывает заниматься этим с женщиной, которая только что была с другим.

— С каким другим? С этим‑то?! Ну уж, ты скажешь! Столько возни, и так ему, и этак, и оттуда зайди, и отсюда зайди, и вылези вся из кожи вон, и такое делает, что тошно вспоминать, и в конце концов… пшик, и чувствуешь себя до того противпо… Идем, что ли? Слушай, Сибран, после этого придурка ну просто позарез хочется мужчину твоего склада, который берется за дело без выкрутасов, а ты еще ломаешься… Идем?

— Денег нет, — сказал я, чтобы отбить у нее охоту.

— Да, ну и что с того? Заплатишь мне в другой раз; я же знаю, ты — мужик что надо.

— Нет, детка, нет…

— Ну, давай же, парень! — И, понизив голос, добавила, бормоча мне прямо в ухо: — Когда сделаем дело, выйдешь один через парадную дверь, и без липших слов. Не надо, чтоб тебя видели с ними… Пойдем, я тебе сразу все расскажу, потом, может, и времени не будет…

— Оставь парня в покое, — сказала Ноно, приподымаясь, этим своим мужским голосом, который рокотал откуда‑то из глубины и один мог нагнать страху, хоть она и говорила почти всегда вполголоса. — А вы, ребята, давайте‑ка отсюда, мне тут скандалы не нужны. Теперь, когда вас видел Ефрейтор, вам же лучше будет взять ноги в руки, — закончила она, говоря в сторону Клешни. А потом спросила Колючку: — Он тебе ничего не сказал?

— А что он должен был мне сказать? — ответила та, ста раясь говорить как ни в чем не бывало, но видно было: что‑то ее грызет изнутри…

— Ну, короче: проваливайте, и весь сказ. Этот субчик на вас донесет. Он давно на меня волком смотрит: знает, что я его хочу отсюда выставить раз и навсегда. Он мне тут девок не тому учит…