Фатерлянд - Мураками Рю

— Вероятно, слишком холодно, — процедил сквозь зубы Сузуки и криво улыбнулся, вспомнив, что Северная Корея находится в тисках суровой зимы вот уже тридцать лет.

Его внимание привлекла маленькая статейка в газете, лежавшей на столе. Сузуки прочитал ее, потом перечитал еще раз, наклонив голову набок. В статье говорилось о кораблях-наблюдателях, которые в большом количестве выходили из северокорейских портов последние две недели. Ну и что же тут необычного? Информация как информация, ничего особенного.

— Каваи, можно тебя?

Каваи, сотрудник корейской секции, был специалистом по современной истории Восточной Азии; он учился в университетах Китая и Южной Кореи, в совершенстве владел северокитайским и корейским языками. У него были связи в организации, которая оказывала помощь северокорейским беженцам.

— Это от тебя пришло, да? — спросил Сузуки, показывая на газету.

— Ну да.

Каваи выглядел маленьким, щуплым и слабым, но характер у него был дерзкий. Меньше всего он был похож на человека, склонного к государственной службе.

— Это же не первый случай? Я про корабли говорю.

— Да, не первый.

Каваи сказал, что за последние пять лет было как минимум восемь подобных случаев, и пояснил, когда именно.

Сузуки все еще ломал голову, что именно в заметке заставило его насторожиться.

— Правда, на этот раз есть отличие… — интригующе произнес Каваи.

— Отличие? Какое?

— Раньше суда зигзагообразно следовали вдоль японских границ, фиксируя время появления патрульных катеров и наблюдая за перемещениями береговой охраны. А тут ничего такого не было.

— И какой вывод ты мог бы сделать?

Каваи посмотрел в потолок, помолчал и, наконец, изрек:

— Не знаю.

— Но ты утверждаешь, что это что-то совершенно новое?

— Да. Хотя вполне возможно, что береговая охрана просто не заметила маневров. Сейчас рыболовный сезон, и там должно быть множество рыболовных судов. Если корейцы смешаются с рыбаками, то там вообще ничего не различишь. Кроме того, из-за погоды недавно была очень плохая видимость.

Слушая Каваи, Сузуки немного успокоился. Из-за большого объема анализируемой информации он часто впадал в тревожное состояние. Иногда интуиция его не обманывала, но временами подозрения оказывались беспочвенными.

— Благодарю, — сказал он.

Каваи поклонился и сел на свое место.

Сузуки метнул взгляд в сторону стола у окна. Заметил ли шеф, что он разговаривал с Каваи? Однако шефа на месте не оказалось. Сузуки посмотрел дальше, на окно, и вдруг понял, что все это время не давало ему покоя. Эти пятна от птиц на стекле… Когда он разговаривал с шефом, в стекло врезалась очередная птица. Единственным человеком в кабинете, у кого это вызвало удивление, оказалась новенькая сотрудница. Никто, а менее всех сам патрон, не обратил никакого внимания на этот эпизод — все уже раз сто видели, как бьются птицы. Если человек раз за разом наблюдает одно и то же, в конце концов он перестает замечать это. А что, если он, Сузуки, утратил остроту внутреннего зрения? Быть может, корейцы намеренно повторяют свои выходы к границе Японии, чтобы скрыть что-то другое? Так сказать, усыпляют бдительность врага, отвлекают внимание… Однако это была всего лишь догадка, и патрон вряд ли воспримет это сообщение всерьез.

Сузуки вздохнул и положил отчет в лоток с табличкой «исполнено».

Предисловие 2. Те, кто ждет

19 марта 2011 года, Фукуока, о. Кюсю

— Эй, Татено!

Раньше он никогда не слышал, как звучит его имя из уст другого человека. Покинув отчий дом, он очень редко кому-нибудь представлялся. В полицейских участках и исправительных домах это было первое, что у него спрашивали: «Как твое имя? Как тебя зовут? Тебе так много лет, и ты не знаешь своего собственного имени?»

Он упорно держал рот на замке, даже если ему начинали угрожать или тем более били. Молчание приводило к мысли, что у него не все в порядке с головой. Не называть людям своего имени — что может быть более странным? Это пугало. Но раскрыть свое имя — первый шаг к подчинению.

— Татено!

Его звал Синохара, тот самый парень, который держал лягушек, пауков, скорпионов и прочих ядовитых тварей. Никто здесь, включая Исихару, никогда не спрашивал у Татено, как его звать. Когда же кто-нибудь во время разговора заминался, не зная, как к нему обратиться, он говорил просто: «Я — Татено». Эту информацию он раскрывал далеко не каждому со времен начальной школы. Спустя три месяца его имя было известно всем в доме, а Татено точно таким же неформальным путем выяснил имена остальных.

Теперь, когда он думал о Нобуэ — бродяге с ужасным шрамом на щеке, который и направил его в этот дом, — он точно мог сказать, что Нобуэ тоже не спрашивал его имени. Мужчина просто дал ему номер телефона Исихары, и Татено, где автостопом, а где и зайцем на поездах, добрался до Фукуоки.

— Мне дал ваш адрес чувак по имени Нобуэ, — объявил он по прибытии.

— Да? — только и ответил Исихара.

Никто не пялился на него. Никто не спрашивал, сколько ему лет или откуда он родом… никто вообще ни о чем его не спрашивал. Здесь такие вещи никого не интересовали.

Татено было шестнадцать, Синохаре — на два или три года больше. Но Татено никак не мог понять, сколько же лет Исихаре. Исихара был небольшого роста, иногда он мог сойти за студента, а временами казалось, что ему не меньше семидесяти. Глаза его глядели всегда сонно, но в нем было что-то притягательное. Синохара говорил, что он поэт, и получил несколько известных премий. Татено подумал: неплохо бы почитать какие-нибудь его стихи.

В первый день Исихара показал ему комнату и сказал:

— Вот твое место. Но ты должен следить за чистотой, хорошо?

Конечно же, Татено не нужно было платить за койку, и здесь всегда можно было чего-нибудь перекусить. Денег у него все равно не было, но, вероятно, многие из ребят, живших здесь, имели какую-нибудь временную работу или другие источники дохода. Татено понимал, что его приняли только лишь благодаря рекомендации Нобуэ. Исихара не пускал к себе случайных людей.

— Эй, Татено!

Он отложил книгу и отпер дверь. Физиономия Синохары сияла как медный таз.

— Есть хочешь? — спросил он, протягивая Татено эмалевый горшочек, разрисованный цветами. — Это тушеная курица. Угощайся. И будет очень мило с твоей стороны, если ты вымоешь посуду, когда закончишь.

Синохара был в плаще и с рюкзаком на спине, и Татено поинтересовался, куда он направляется.

— В лесной храм, — не оборачиваясь, бросил тот.

«Должно быть, за своими жучками-паучками», — подумал Татено.

— А ничего, если я тоже приду туда попозже?

— Конечно, — ответил Синохара и, свернув за угол, скрылся из виду.

Когда Татено вернулся в комнату, на верхней койке уже потягивался Хино.

— Доброе утро.

— Доброе.

Был почти полдень, но Хино имел привычку спать часов по двенадцать, а то и больше. Хино был родом из Нагои. Когда ему исполнилось шесть, его отец, работавший клерком в конторе, купил в городском предместье дом. Мать Хино с трудом согласилась на переезд, ей не нравилось, что дом выстроен из синтетических материалов. У нее часто случались нервные срывы. В конце концов у мамаши возникла навязчивая идея о том, что в краску, которой были окрашены стены дома, подмешан яд. Все закончилось тем, что она брызнула своему мужу в глаза концентрированным дезинфицирующим средством, а затем восемнадцать раз пырнула его ножом. Перед тем как перерезать себе глотку, она попыталась убить семилетнего Хино, но тому удалось убежать, отделавшись колотой раной в плечо.

Наслушавшись от мамаши об опасности крашеных стен, Хино в любом помещении впадал в прострацию. Его поместили в сиротский приют, но, когда ему исполнилось тринадцать, он облил полы бензином и чиркнул зажигалкой, отправив на тот свет четырех служащих приюта. После этого его поместили в детский исправительный центр, откуда он дважды сбегал.