Анна Гавальда - Луис Мариано, или Глоток свободы

Нам было хорошо. Рядом журчала вода, в ветвях деревьев шнырял ветер и щебетали пташки. Солнце играло с рекой, разбрасывая по ней золотистые блики; оно то скрывалось за облаками, то пронизывало их насквозь и бегало зайчиками по прибрежной траве. Мой пес грезил во сне о своей будущей парижской жизни, поскуливая от счастья, а мухи не давали нам покоя.

Мы разговаривали о том же, о чем говорили и в десять, и в пятнадцать, и в двадцать лет, а именно: о прочитанных книгах, об увиденных фильмах, об услышанной музыке, о разведанных сайтах. О «Галлике» и всех ее сокровищах[50], о музыкантах, которыми мы бредили, о билетах на поезда и на концерты, о которых мечтали, о школьных прогулах и справках от родителей, о которых только могли мечтать, о выставках, на которые не попадем в силу обстоятельств, о наших друзьях, о друзьях наших друзей и о любовных романах, которые выпали — или не выпали — на нашу долю. Конечно, чаще нет, чем да, и именно поэтому нам не было равных. Я хочу сказать, в искусстве повествования о них. Развалившись на травке, где нас осаждали, кусали и жалили легионы всяких ползучих и летучих козявок, мы потешались над самими собой, не переставая хохотать и рискуя заполучить солнечный удар.

А потом разговор зашел о наших родителях. Мама и Старик… мы неизменно приходили к этой теме. Обсуждали новую жизнь каждого из них. Их романы и наше будущее. Короче, те осколки прежней жизни и тех немногих людей, которые заполняли наше существование.

Не сказать, чтобы это было так уж важно и что таких людей было так уж много… но эту беседу можно было вести до бесконечности.

Симон и Лола рассказали нам о своих детях. Об их успехах, глупых выходках и забавных фразах, которые следовало, конечно, где-нибудь записать, чтобы спасти от забвения. Венсан долго делился с нами размышлениями о своей музыке: стоит ли ему продолжать? И где? И как? И с кем? И в надежде на что? Я объявила им о своем новом сожителе, у которого, в отличие от прежнего, были документы — да-да! — и рассказала о своей работе, о том, как мне трудно представить себя в роли праведного судьи. Столько лет учиться и так мало верить в себя после всего этого — ну не печально ли?!

А может, я пропустила нужный поворот? Может, где-то ошиблась, пошла не в ту сторону? И ждет ли меня еще кто-нибудь где-нибудь? Но трое других принялись меня подбадривать, заставили встряхнуться, и я сделала вид, что прониклась их энтузиазмом.

Впрочем, растормошив друг друга и немножко встряхнувшись, все мы сделали вид, что полны энтузиазма.

Поскольку жизнь, что ни говори, всегда ведь немножко блеф, разве не так?

Слишком короток этот игровой стол, и слишком многим не хватает фишек. И слишком плохи карты у нас на руках, чтобы успешно продолжать игру… Мы, все четверо, с нашими великими мечтами и квартплатой по пятым числам каждого месяца, давно уже с этим смирились.

А потому и откупорили вторую бутылку — для храбрости!

Венсан развлек нас, поведав о своих недавних любовных горестях:

— Нет, вы поставьте себя на мое место! Я ухаживал за этой девушкой целых два месяца, шесть часов ждал ее возле факультета, трижды водил в ресторан, раз двадцать провожал до общежития, где-то у черта на рогах, пригласил в Оперу — между прочим, по сто десять евро за билет, будь все проклято!

— Неужели между вами так ничего и не было?

— Ровно ничего! Nada![51] Que pouic![52] Двести двадцать евро псу под хвост! Нет, будь все проклято!.. Представляете, сколько дисков я мог бы купить на эти деньги?

— Ну знаешь ли, ухажер, который пускается в такие мелочные расчеты… Признаться, я ее понимаю! — презрительно бросила Лола.

— Слушай, а ты… ты хоть раз пробовал ее поцеловать? — спросила я с невинным видом.

— Нет. Не посмел. В общем, вел себя дурак дураком…

Мы потешались, как в старину во время наших вечерних сборищ.

— Я знаю, что слишком робок… Конечно, это идиотство…

— А зовут-то ее как?

— Ева.

— И откуда она родом?

— Понятия не имею. Она что-то говорила на этот счет, но я не очень понял…

— Ясно… И как же… Ты сам-то как думаешь, есть у тебя шансы?

— Трудно сказать… Но она показывала мне фотографии своей мамы.

Ну, это уж слишком.

Мы катались по траве от хохота, а наш незадачливый Дон Жуан, набрав камешков, пускал «блины» по воде, да все безуспешно.

— Ой, подари мне вот этот! — умоляюще попросила я.

Лола вырвала листок из своего блокнота для набросков и протянула его мне, воздев глаза к небу.

Как она сумела разглядеть скрытое благородство моей героической дворняги, разомлевшей на солнышке?! И ведь правда: если подумать, этот пес был единственным самцом, который так преданно следовал за мной…

Следующий набросок представлял изумительный пейзаж с замком.

— Это вид со стороны английского парка, — уточнил Венсан.

— Давайте пошлем его Старику и напишем ему пару слов, — предложила наша добрая сестрица Лола.

(Дело в том, что у нашего Старика нет мобильника.) (Кстати говоря, и городского телефона тоже…)

Мы сочли предложение Лолы очень удачным — как, впрочем, всегда принимали в прошлом и всегда готовы были принимать в будущем все ее светлые идеи, — и стройными рядами бросились на приступ, следом за белым плюмажем нашей старшей сестры[53].

Эта сценка напоминала возвращение в автобусе из летнего лагеря: листок и перо переходили из рук в руки. Приветствую, люблю, обнимаю, крепко целую, сердечки и прочие глупости.

Однако вот незадача — и в этом был виноват не наш Старик, а исключительно май 68-го: мы не знали, куда его посылать, это письмо.

— По-моему, он сейчас на морских верфях в Брайтоне…

— И вовсе нет, — с усмешкой парировал Венсан, — там слишком холодно! А наш папочка нынче страдает от ревматизма! Скорее всего, он в Валенсии, с Ричардом Лоджем.

— Ты уверен? — удивленно спросила я. — В последний раз, когда я с ним говорила, он собирался в Марсель…

— …

— Ладно, — решительно объявила Лола, — я пока подержу письмо у себя в сумке, и первый из вас, кто нападет на его след, сообщит мне координаты.

Молчание.

Но Венсан взял несколько шумных аккордов, чтобы заглушить его.

В сумке…

Все наши поцелуи, все сердца… как же им будет душно и неуютно взаперти, в соседстве с ключами и чековыми книжками.

Так значит, «под булыжниками мостовой» — ровным счетом ничего нет?[54]

К счастью, рядом со мной был мой пес! Его шерсть кишела блохами, и он прилежно вылизывал свои «бубенцы».

— Чему ты улыбаешься, Гаранс? — громко спросил Симон, стараясь перекричать Венсанов блюз.

— Да ничему. Просто мне, кажется, очень повезло…

Моя сестра снова взялась за краски, мальчики пошли купаться, а я стала разглядывать своего дорогого дружка, который оживал прямо на глазах, пока я подсовывала ему кусочки хлеба с паштетом.

Хлеб он выплевывал, этот паршивец.

— Как ты его назовешь?

— Не знаю.

Именно Лола дала сигнал к отходу. Она боялась опоздать к моменту передачи детей, и мы почувствовали, что она начинает нервничать. Даже больше чем нервничать: она уже тосковала, не находила себе места, улыбалась невпопад.

Венсан вернул мне iPod, который стащил у меня много месяцев назад:

— Держи, я ведь тебе давно обещал эту подборку…

— Ой, вот спасибо! Ты записал туда все, что я люблю?

— Нет, конечно, не все. Но ты увидишь, она все равно недурна.

Мы обнялись на прощание, осыпая друг друга идиотскими шуточками, чтобы не впасть в «сантименты», и нырнули в машину. Симон переехал по мостику через крепостной ров и притормозил. Я высунулась в окошко и крикнула:

— Эй, Красавчик!

— Что?

— У меня тоже есть для тебя подарок!

— Какой?

— Ева.

— Что — Ева?

— Она приедет послезавтра автобусом из Тура.

Он подбежал к машине.

— Как ты сказала? Что это еще за шутки?

— Никакие не шутки. Мы тут ей позвонили, пока ты плавал.

— Да всё вы врете! (Он побелел, как бумага.) Во-первых, откуда вы знаете ее номер?

— Включили твой мобильник и нашли в списке абонентов.

— Неправда!

— Ну конечно, неправда. Мы всё врем. Но ты на всякий случай сходи послезавтра на остановку, мало ли что…

Теперь Венсан побагровел.

— И что вы ей там наговорили?

— Что ты живешь в шикарном замке, что ты сочинил для нее великолепную фортепьянную пьесу, что она обязательно должна ее услышать, потому что ты готов играть для нее в часовне, и это будет суперромантишно…

— Романтишно? Что это за словцо?

— Это на сербохорватском.

— Я вам не верю.

— Тогда пеняй на себя. Мы скажем Ноно, пусть он ею займется.