Гарри Гордон - Пастух своих коров

— Эко вас занесло в мертвую классику. Нынешние не такие.

— Нынешние? Да их и вовсе нет. Они нам кажутся по телевизору. Политик может играть на сцене, поэты занимаются политикой или высокой модой. Актеры пишут книги, а писатели — картины.

— А музыканты?

— Музыканты пусть сидят тихо.

— Понятно.

— Но политики — ладно, это недоумки. Один в детстве рисовал танки, другая — вышивала, третий до армии не мылся, четвертый — не целовался. Вот и шляются по саунам, раз есть такая возможность. И все хором, без исключения, хотят стать продюсерами. Дело новое, не совсем понятное, можно наварить…

— Есть еще стихи? — устало спросил Серафим Серафимович.

— Да есть, — вздохнул докладчик, — навалом.

— Давайте еще одно. Ладно?

Леденец, оборванец, любимец, промокший башмак,Под обычным дождем я теряю свои очертанья,И текут по лицу, и толпятся в оглохших ушахСочетания слов, человеческих снов сочетанья.

Я на русский язык перевел сновидения птиц,Я глазами похож на собаку ненужной породы.Массовик-одиночка, я вам предлагаю пройтись,А потом убегу у подножья осенней природы.

Погодя, не дойдя, уходя, в состоянье дождя,Упаду, пропаду, убегу на большую дорогу —На базар, на позор, в магазин, во дворец, в синагогу, —О, над вашими крышами ветры ночные гудят.

Ах, какая трава.Посмотрите, какая трава.Грызуны, соловьи, насекомые, лошади, гады.Приглашаю на танец, я буду сейчас танцевать,Ради музыки, смеха, веселости, смерти, награды…

Ну, дальше неразборчиво.

— То-то и оно. Знаете, — со странной мягкостью сказал Серафим Серафимович. — Я понимаю, вам было очень плохо, когда вы это писали. Не правда ли?

— Да уж…

— Не надо писать, пока горячо. Что-что, — а эмоции должны быть опосредованы. А это даже слушать неловко. Так обнажаться, да еще на манер истерики… А нет ли у вас гитары? Самое время спеть.

Савка с шумом встал, зашатался стол, зашатался эллипс в бутылке.

— Борисыч, ты меня замордовал. Петь я с вами не буду. У меня нет такого голоса.

Он раздвинул занавеску и уперся лбом в стекло.

— Буран кончился. Вон луна над домом Митяя. Прыгает.

Савка постоял на пороге и медленно двинулся восвояси. Вслед ему потянулась песня:

Iз-за гори кам’яноїГолуби злiтають.Не зазнала роскошоньки —Вже лiта минають…

Петр Борисович плечом навалился на дверь, и с трудом оттеснил часть сугроба, наметенного на крыльце. Затем, поднимая двумя руками до уровня груди помойное ведро, пробился, проваливаясь по пояс, к мусорной куче. Со стороны это показалось бы смешно. «Хозяйство вести, — резко выдыхал Петр Борисович, и, с глубоким вдохом: — не мудями трясти!»

Помои провалились в снег, проложив серую пузырчатую штольню, только целлофановая обертка от орешков задвигалась по поверхности, царапая наст. «По ночам он их, что ли, жрет», — ворчал Петр Борисович, пытаясь поймать обертку с невыносимым красным пятнышком. Но целлофан то замирал, потрескивая, то резко отодвигался, как птица, уводящая от гнезда. «Ладно, ворона унесет», — бросил охоту Петр Борисович, выковыривая снег из валенок и рукавов.

Засунув за пояс топор, он двинулся к реке, но боковым зрением увидел приближающегося Савку. Петр Борисович остановился — не бежать же, оступаясь и чернея, по белому полю.

— Погоди, — сказал Савка. — Куда пошел?

— Веник вырубить, ручейника посмотреть…

— Холодно, — Савка потер руки, — не ходи. Вот тебе санки! Хорошие, сам делал. Ты долго здесь проживешь?

— Что за вопросы, Савва, ты же сам знаешь.

— То-то, что сам знаю. А дров у тебя — с гулькин хер. Так что поди и наруби. А топор свой выбрось. Вот возьми, — Савка достал из-за пазухи топор с ярко-зеленым топорищем. — Сам точил. Как бритва.

— А как же ручейник?

— А-а! — махнул рукой Савка, — его уж лет двадцать, как нет. Выловили. Весной, — продолжал Савка, — опять пойдешь за болото сушняк искать? А потом на себе переть? Зачем! Пойди на мою вырубку, знаешь? Пока дачника нет.

«И в самом деле, — подумал Петр Борисович, — по крайней мере — человеческое занятие».

Снег повизгивал под ногами, — градусов двадцать, не меньше, оперные сосны поражали своей примитивной реальностью: да — оранжевые выкрашенные стволы, да, яркая неразбавленная зелень, и небо, как следует — голубое, и синие тени на снегу.

Не хватало белочки — пожалуйста, вот под сосной свежая шелуха шишек, а вот и сама — подбирается вниз головой, рассматривает.

«Мне-то что, — оправдывался или извинялся Петр Борисович. — Я не автор всей этой красоты, и даже не участник».

Дачники по молчаливому уговору не сводили свежих деревьев, обходясь хвойным сухостоем — блюли статус любителей природы. Только местным позволялось рубить живую березу или осину, да они никого и не спрашивали. Береза, даже сырая, горит жарко и долго.

На порубке у Савки догнивали неприбранные верхушки, штабель бревен зимовал ребристым сугробом. «Хозяйство вести», — вздохнул Петр Борисович.

Березняк светился восковыми стволами, на стволах аккуратно нарисованы черные рисочки, как в заводской столовой. На краю болота росло то, что нужно: длинные белые стволы накренились, вместо боковых ветвей торчали из темных наростов ломкие тонкие палочки, на высоте метров двенадцать начиналась бурая прозрачная крона; дерево напоминало акварельную кисть, забытую и слегка присохшую к голубой эмульсии неба.

«Раз похоже на кисть, значит, имею право», — по-быстрому оправдался Петр Борисович.

Береза хрустела как яблоко, и, как яблоко, розовела в месте надкуса, но пахла, почему-то, ананасом. Одного дерева хватило бы на неделю, но зашевелились под свитером забытые мышцы — Петр Борисович поймал кураж.

Дерево со скрипом легло верхушкой на болото, комель подпрыгнул у ног и затих. Взорвалась за спиной большая птица, треща ветками скрылась в коричневых дебрях.

Петр Борисович сел на свежий пень, надел шапку и свесил руки с колен. Канули набухшие рукавицы, на брусничное запястье слетело с рукава волокнистое облачко снега и потекло сквозь пальцы тепловатой водой.

Предстояло, отдышавшись, раскорчевать дерево на пять частей, очистить верхушку — жаль оставлять на болоте длинную слегу. Потом еще два, нет, три таких дерева и, рейсов двенадцать на санках до луга, а там, столько же — до дома рукой подать.

Вечерело, когда Петр Борисович, не чувствуя ног и напрягаясь до одури, вез последние санки к дому. Издалека заснеженная крыша избы сливалась с небом, казалось, нет никакой крыши, чернел только длинный прямоугольник с розовеющим закатным окошком и растворялась, о Господи, береза у калитки. Скоро обозначилась в пространстве труба с темным дымом, и, через мгновение, высокий ровный столб светлого пламени. «Что он творит», — остолбенел Петр Борисович, бросил санки и побежал. Пламя стояло долго, секунд тридцать, потом поколебалось, как свеча, и сникло. Из-за угла показался Савка, топая валенками, вошел в избу.

Серафим Серафимович сидел бледный на кровати и пил кофе из детской, с божьими коровками, кружки.

— Погорел ты, Борисыч, — приветствовал Савка. — Коли б я не заметил, одна печка и осталась бы. Ты хоть раз сажу чистил?

— Знаете, — ввернул дрожащим голосом Серафим Серафимович, — хозяйство вести — не мудями трясти!

— Вы и Савка — идеальная толпа! — рассердился Петр Борисович. — Может, камень в меня кинете? Расскажите лучше, как было.

— А как… Ты как пошел за дровами… стати, топор где?

— Да здесь.

— И санкu?

— И санки. Ну?

— Ты как пошел, а я думаю: — пойти, что ли, ручейника вырубить? Топор у тебя — как раз лед колоть. Ну, вырубил твой веник, потрусил. Хороший веник. Штуки три нападало, а может пять. Поймал я на них дюжину окуней — на веранде у тебя, в миске, — и иду. Дай, думаю, проведаю. А тут — огонь. Крыша — ничего, ее за полдня хер растопишь, а вокруг трубы — проталина, и щель наверняка должна быть. Полез на чердак, а там — о-йо! Пыль там у тебя, Борисыч, и ветошь — очагами горит. Ну, ничего, ватником побил да валенками потоптал. Вот — прожег.

— По чести, — сурово сказал Серафим Серафимович, — вы Савве новые валенки должны.

— Разберемся, — рыкнул Петр Борисович. — Савка, а что у тебя с рукой?

Кисть Савкиной руки, обычно черная, стала сизой и покрылась мутной пленкой.

— Пожог.

— Давай, маслом подсолнечным смажем.

— Не надо. Я уж на нее поссал. Должно пройти. Ты бы мне налил.

— Верно, — одобрил Серафим Серафимович. — За отвагу на пожаре.

— Да ведь нет больше.