Мерсе Родореда - Площадь Диамант

Потом, конечно, бросилась детей искать, всюду облазила, даже под кроватями. И кто бы знал! В темной комнате, вот где нашла. Мы туда Антони закрывали совсем маленького, чтобы хоть часок поспать. Рита, значит, сидит на полу, и в подоле у нее голубка, а у Антони на коленях три голубя, вику клюют прямо с руки. Я к детям — вы что тут делаете! Голуби испугались, тычутся в стены, а мальчик обхватил ручонками голову и заревел. Как я намучилась, пока всех голубей повыгнала, слов нет… Выходит, голуби эти давно уже хозяйничали в доме! Из галереи они набивались в гостиную, а оттуда через балкон возвращались к себе в голубятню. Я-то, глупая, радовалась, дети у меня послушные, а они сидели тихо, боялись голубей спугнуть, и те к ним попривыкли. Но Кимет ничуть не расстроился, наоборот, — смеялся. Наша голубятня, говорит, как большое сердце, кровь оттуда идет кругом по всему телу, а потом снова в сердце — в голубятню. Нам бы, сказал, побольше развести голубей, хлопот с ними немного, живут и живут Божьей милостью… Голуби, когда взмывали вверх, ну точно косая волна, и гребень из белых молний, из крыльев то есть. Прежде чем нырнуть к себе в голубятню, они обязательно долбили бортик, штукатурку клевали. От этого повсюду выбоины и голый кирпич. Антони, бывало, залезет в середину стаи, и малышка за ним, а голуби хоть бы что, одни расступаются, другие семенят за детьми. Кимет сказал: надо бы кормушки внизу поставить, в темной комнате, раз голуби привыкли к ней. А дети только сядут на пол — птицы вокруг них, сами в руки даются. А потом Кимет сказал своему Матеу, что хорошо бы сделать для голубей гнезда в темной комнате, она как раз под терратом. Надо, говорит, пробить отверстие в потолке, приладить крышку, вроде люка, и лестницу из реек от пола до потолка. Вот и будет самый короткий путь из квартиры на голубятню. Матеу засомневался: вдруг хозяин запретит. Но Кимет сказал — хозяину незачем все знать, да и жаловаться не на что, голуби у нас чистые, главное поставить дело, чтобы толк был, а смотреть за ними приставлю Коломету и детей. Я ему — это дурь, но он фыркнул на меня, мол, женщинам только дай власть, все сразу рухнет. Мол, кто-кто, а он знает, чем надо заниматься. И настоял на своем. Матеу, добрая душа, пробил отверстие и обещал, раз Кимету загорелось, принести со стройки лестницу, он присмотрел одну, только надо снять две-три рейки, а то длинновата. Кимет, он, конечно, поставил внизу гнезда, а голубей закрыл, пусть, говорит, привыкают выходить по лестнице, нечего гулять по всей квартире. Голуби сначала жили в полной тьме. Кимет крышку не открывал. Ее из досок сбили и сверху поднимали за кольцо, а снизу толкали головой или плечом. Я, бывало, начну убирать эту комнату, свет зажгу, а голуби, несчастные, сидят как слепые, хоть бы шевельнулись. Синто увидел, весь зашелся от злости, рот совсем набок поехал.

— Эти птицы — самые настоящие каторжники!

И вот голуби хоть взаперти, а яйца положили и голубят высидели. И когда голубята оперились, Кимет поднял крышку, а мы через решетку смотрели, как голуби поднимаются по перекладинам. Кимет радовался как дитя. Доведем, сказал, до восьми десятков, и можно кончать с мастерской, а пока что пора и участок за городом подыскивать. Матеу нам домик поставит, найдет у себя материал. С работы приходил как чумной, сядет ужинать и не видит, что в тарелке, лишь бы поскорее поесть — и за расчеты. Сидит под нашей лампой с красной бахромой, прикидывает, пишет на старом картоне, чтобы бумагу не переводить. Столько-то пар, столько-то птенцов, столько-то корма, столько-то дрока на гнезда. Верное дело! А голуби, скажу, маялись на этой лестнице дня два или три, пока сообразили, как им выбираться. И когда поднялись на террат, верхние их чуть не заклевали. Понятное дело — они чужие! Самый злющий был первый, тот, что с подбитым крылом. Когда попривыкли друг к другу, то верхние полезли вниз — разнюхать, что там.

Строиться решили где-нибудь на высоком холме Барселоны. А голубям поставить голубятню в виде башенки с винтовой лестницей, крытой до самого верху, и чтоб у каждого гнезда — оконце. А под крышей островерхой думали сделать площадку, откуда голуби станут летать на Тибидабо[30] и даже дальше. Кимет размечтался. Голуби, говорил, меня прославят. Вот построим дом, и прощай мастерская, стану выводить новые породы, а там, глядишь, и премию дадут, как лучшему голубеводу, а! Но чтобы совсем бросить свою работу — это нет. Гордился, что краснодеревщик. Скажу нашему Матеу, пусть построит мне сарай, и там буду держать весь инструмент. Начну мебель делать, только не по заказу, а своим друзьям, заказчики это одно, а работа — другое. Попадаются, правда, замечательные люди, говорил, но чаще такие паскуды, что руки опускаются. Как придут Синто с Матеу, так у них планы всякие. Только вот однажды сеньора Энрикета сказала, что мой Кимет раздаривает голубей направо-налево, чуть не каждая третья пара — в подарок, а ты, дурочка, надрываешься…

У меня в ушах все время курлыканье голубиное. И выматывалась я до полусмерти, столько от них грязи. Вся пропахла этими голубями. Куда ни глянь — голуби, и на террате и в квартире. Даже во сне снились. Кто я — вроде девочки с голубями! Вот сделаем фонтан, и посередине наша Коломета с голубкой в руках. Это все Синто шутил. Я, бывало, иду к хозяевам, а за спиной шум крыльев слышу — лезет в голову, мучает, точно муха навозная. Иной раз сеньора что-то спросит, а я молчу. Она даже удивлялась: вы что, не слышите?

И на — скажи ей, что слышу я одних голубей, что от моих рук несет серой и викой, которую я в кормушки насыпаю. И скажи ей, что если вдруг побьется насиженное яйцо, от него такая вонь, зажимай нос, не зажимай — никакого спасения! И поди скажи, что не знаешь, куда деться от криков птенцов, которые просят есть, как оголтелые, и вместо перьев у них желтые колышки на лиловом теле. И что скоро я совсем сдурею от их курлыканья, потому что они лазают по всему дому, и если я оставляю дверь открытой в темную комнату — голубятню, они у меня разбредутся кто куда, повылезут все на балкон, как полоумные. И что все началось с того дня, как я пошла к ним работать, и до того измучилась, что не хватило духу вовремя сказать Кимету, что нет и нет. Да и какой толк говорить, что мне и пожаловаться некому, что я со своими бедами всем чужая, что стоит слово произнести о себе самой, Кимет сразу про свою ногу заводит. И что мои дети — как два цветка заброшенных, а в доме, где раньше все блестело, теперь хуже, чем на скотном дворе. И что вечером, когда я укладываю детей спать и тычу им пальцем в животик — дзинь, дзинь, — чтобы рассмешить, мне вслед это окаянное курлыканье, а в нос бьет запах мокрых перьев. Я знала, что вся насквозь — и волосы, и кожа, и платье — пропахла голубями. Как останусь одна, принюхиваюсь и принюхиваюсь к рукам. А причесываюсь — к волосам. Не представляю, как могла выдержать такое, ведь все до тошноты пахло голубями. Сеньора Энрикета не стерпела, вмешалась: у тебя, говорит, характера нет, я бы давно покончила с этим, да вообще не допустила бы. Свекровь — мы с ней виделись редко, она, считай, на глазах состарилась, ей к нам собраться — целая история, а у меня в воскресенье ни минутки, чтобы ее проведать. А тут она взяла и приехала, голубей захотела посмотреть. Мол, Кимет с детьми ее почти не навещает — это она пожаловалась, — а как приедет, так рассказы про одних голубей, про то, как разбогатеет на них, и мальчик тоже только о голубях, что голуби за ним ходят повсюду и что они с Ритой играют с ними, как с братиками и сестричками. Когда она услышала, что голуби курлычут в маленькой комнате, так и ахнула. Это, говорит, только мой сын мог до такого додуматься! Ей и в голову не приходило, что у нас голуби прямо в доме. Я ее уговорила подняться на террат, и, когда она посмотрела вниз в люк, у нее голова закружилась.

— Может, и правда, у Кимета выйдет что дельное?

Увидела, что в поилках сера, и сказала, что ее дают курам, а у голубей печень разбухает от этой серы. И пока она рассуждала, голуби по террату разгуливали туда-сюда, летали, садились, расхаживали по бортику и долбили его клювами. Ну, господа-хозяева. И в небо поднимались, будто свет и тень крыльями играют. И летали прямо над нашими головами. Тень от них пятнами ложилась нам на лица. Свекровь махала руками, как мельница, чтобы голубей отогнать, а те — хоть бы хны. Самцы кружатся возле самочек: клювик кверху, клювик вперед, клювик вниз, хвост опахалом и крыльями по земле, по земле. То к гнезду, то обратно, и вику клюют, и воду пьют с серой, и никакая печень у них не раздувается. Потом у свекрови прошла голова, и ей захотелось поглядеть, как голубки сидят в гнездах. А голубки — они очень горячие, когда сидят на яйцах, — смотрят стеклянными глазами, у всех клювы наготове, темные с красным наростом, и две дырочки вместо носа. Так и клюнут… Дутыши — важные, на королей похожи, монахи, как шары из перьев, а те, у которых хвосты веером, разозлились, наверно, и побросали гнезда.