Анатолий Приставкин - Золотой палач

Он присел на траву, опершись здоровым плечом о шершавый ствол, достал сигарету и закурил. Потом поднялся и не спеша добрел до сарая. Вдруг показалось, что Тишкин еще там и его ждет. Сарай тоже одряхлел, дверь, когда-то крепкая, была сорвана с петель, крыша стала дырявой. Было очевидно, что не сегодня-завтра его снесут.

– Тишкин,- позвал негромко, хотя слышать здесь его никто не мог.- Тишкин, ты что-нибудь слыхал про любовь?

– Слыхал, как же,- ответил тот, присев рядышком и прикуривая от его сигареты.

Сам он держал в руке самокрутку.

– Ну и как? Тебе повезло?

– Нет.

– Почему?

Тишкин затянулся и проследил глазами за голубой струйкой дыма, пущенной вверх.

Внешне за эти годы он никак не изменился, только глаза стали совсем не детские.

А широкую улыбку стерло совсем.

– Да все потому, думаю, что мы не научились любить. А ненависть, знаешь… Ты после колонии много пострелял?

– Много.

– Где?

– Везде. Последнее время на Кавказе…

– А зачем?

– Мстил.

– Кому?

– Всем.

– Ну и как?

– Не знаю.

– В том-то и дело, что знаешь,- возразил Тишкин.- А вот скажи… только по правде: детишек ты трогал?

– Ты говоришь про Беслан?

– Ну понятно, что там ты не был. А, кстати, ведь мог быть?

Гость молчал.

– Да или нет?

– Да. Ну а ты? Ты-то живой?

– Меня давно нет,- произнес Тишкин негромко.

– А другие?

– Да никого не осталось.

– И Главного?

– И его тоже. Еще в Сербии… Ты из нас последний!

– Ну скажешь тоже, последний! Другие будут… Да они уже есть, есть!

– А ты сам-то есть?- вдруг спросил Тишкин. Так спросил, что он смешался, не зная, что отвечать.

Ах, Тишкин, Тишкин! Если ты такой прозорливый и все про меня понял, так добей же, добей меня! Мне ведь, и правда, все равно, как ты меня прикончишь. Лучше бы, наверное, при помощи спицы. Но сейчас мы оба понимаем, что все эти штуки со спицей были, как первый класс в сравнении с теми кровавыми академиями, которые мы прошли после. Да и где эту спицу теперь найдешь?!

Недавно еще был у него пистолет Стечкина, его когда-то подарил Яшка Главный, это было самое удачное оружие из всего, что пришлось ему держать в руках за полсотни бродячих лет. Но, пробираясь в Россию, он не рискнул брать его с собой, тащить через пограничные, хоть и дырявые, но кордоны, и на прощание в Пандорском ущелье подарил молодому боевику из Ингушетии.

Затянувшись последний раз, он поворошил солому и бросил в нее окурок. Спокойно наблюдал, как солома задымила, затрещала и вдруг вспыхнула ярким пламенем. Здесь все было готово к огню, и даже странно, что никто не догадался подпалить сарай раньше. Потом задымились стены и сильно запахло горячим деревом и смолой. Едкий дым клубами поднимался вверх, застилая слезами глаза, припекая лицо и волосы. И сразу как по команде огненным смерчем полыхнули стены, прорываясь с гудением к небу через пролом в крыше. Но этого он уже не мог видеть. Он только успел почувствовать, как золотой палач приблизился, приник к нему, стиснув в жарком смертельном объятии, и вознес вместе с пламенем к небу…

Пожар никому не повредил и никого не затронул. Обгорела лишь необычная двуствольная сосна, стоящая поблизости. Под рухнувшими обугленными стропилами были обнаружены останки человека, судя по всему, бомжа, заночевавшего в сарае.

Опознать его не удалось, и после милицейских формальностей его захоронили на местном кладбище в безымянной могиле. А вот следы пожарища, кажется, сохранились по сегодняшний день. Очевидцы рассказывают, что время от времени, обычно в июне, на заросших иван-чаем останках сарая появляется никому неизвестная девочка-подросток в белом платьице и с корзиночкой в руках. В корзиночке у нее лежат горкой поджаристые пирожки. Девочка присаживается около тропки, прямо на траве, и, просительно заглядывая в лица случайных прохожих своими бездонно синими глазами, предлагает попробовать ее угощение. «Ну хоть один пирожок,- просит она.- Хоть один… Ну пожалуйста!»

Люди с испугом смотрят и, не останавливаясь, спешат прочь.