Томас Вулф - Паутина и скала

И теперь каждая принадлежащая ей вещь, каждый след ее жизни в этой комнате неистово укоряли Джорджа своим видом, вызывая у него невыносимое раскаяние. В своей неподвижности они были непреклоннее и неотвратимее, чем черное сонмище мстительных фурий, какие только угрожали с мрачных, роковых небес бегущему от них человеку, красноречивее, чем трубный глас возмездия. Их немое, повсеместное присутствие рисовало воображению картину ее жизни, более полную и завершенную, чем подробная хроника двадцати тысяч дней, оно вело золотой нитью в неистовое смешение времен и городов. Соединяло Эстер со странным, ушедшим в прошлое миром, который был неведом Джорджу.

Побуждаемый мучительным желанием понять, постичь ее, срод shy;ниться с нею, извлечь все подробности ее прошлого из бездонной пропасти времени и безжалостного забвения нью-йоркской жизни, слиться с ним, срастись целиком и полностью со всем, что она виде shy;ла, знала, чувствовала, разум его, подобно зверю, углубился в джун shy;гли былого, выискивая окончательные пределы и малейшие скры shy;тые оттенки смысла каждого случайного слова, каждого рассказа, эпизода, мгновения, каждого зрелища, звука, запаха, которые он со всей своей неутолимой жаждой неустанно извлекал из ее памяти в течение трех лет. Он плел эту ткань, словно остервенелый паук, по shy;куда два мира, две жизни, две участи, предельно удаленные друг от друга, не соткались воедино таинственным чудом судьбы.

У нее в прошлом – оживленные улицы, неистовые людские по shy;токи, сумятица больших городов, грохот копыт и колес по булыж shy;нику, тронутые временем фасады больших темных особняков.

У него – уединенные жизни людей из глуши, которые в те shy;чение двухсот лет видели тени туч, проплывающие по густой зе shy;лени дебрей, погребенные останки которых лежат по всему кон shy;тиненту.

У нее – воспоминания о знаменитых именах и лицах, бурле shy;ние толп, ликующий полуденный шум больших городов, топот солдат на больших парадах, громкие возгласы играющей на ули shy;цах детворы, люди, глядящие вечерами из раскрытых окон ста shy;рых особняков.

У него – буйные ветры, завывающие ночами в холмах, скрип окоченелых кустов под зимней вьюгой, большие, багряные хол shy;мы, уходящие вдаль, в пределы смутных, безграничных мечта shy;ний, нарушаемый ветром звон колокола, гудок паровоза, унося shy;щегося в синие распадки и ущелья, ведущие на Север и Запад.

У нее – забытые, весело несущиеся над Манхеттсном клубы дыма, горделиво рассекающие воду суда, портовый город, пресы shy;щенный торговлей и путешествиями. У нее – шелка, нежное бе shy;лье, старая мебель красного дерева, мерцание выдержанных вин и массивного старого серебра, отборные деликатесы, бархатис shy;тые спины и горделивая демонстрация холеной, роскошной кра shy;соты, живописные маски и мимика актерских лиц и бездонная глубина их глаз.

У него – свет керосиновой лампы в тесной зимней комнате с закрытым ставнями окном, запах нафталина и яблок, мерцание и распад пепла в камине и пепел времени в голосе тети Мэй, в го shy;лосе торжествующих над смертью Джойнеров, протяжно повест shy;вующем о смерти, скорби, о греховности и позоре жизни его от shy;ца, призраки Джойнеров, живших сто лет назад в этих холмах.

Когда еще все элементы огня и земли, из которых он состоит, еще бродили в бурной крови тех, от кого он произошел, она уже ходила ребенком по улицам этого города. Когда он еще только появился в утробе матери, она была уже девочкой-подростком, лишенной родительской любви, познавшей горе, утрату, горечь, обнадеживающе стойкой. Когда он, еще двенадцатилетний маль shy;чишка, лежал в траве перед дядиным домом, погрузясь в мечта shy;ния, она, уже женщина зрелых чувств и зрелой красоты, лежала в объятиях мужа. И когда он еще юношей видел мысленным взо shy;ром вдали восхитительные башни легендарного города и нутром чувствовал радость, несомненность славы, любви, могущества, которых добьется там, она была женщиной, всецело обладающей могуществом, не знающей смятения, уверенной в своих силе и таланте.

Так память его сновала челноком по нитям судьбы, пока не соткала их жизни воедино.

И наконец он понял, что этот отважный, стойкий дух, уверен shy;ный в своей силе, в способности восторжествовать, впервые столкнулся с тем, чего не мог ни принять, ни одолеть, и стал сра shy;жаться неистово, с отчаянной и жалкой яростью, словно против невыносимой личной несправедливости, с общим непобедимым нрагом всех людей – уходом юности, утратой любви, наступле shy;нием старости, усталости, конца. Эта непререкаемая, жестокая неизбежность и была тем, чего Эстер не хотела принять, и от че shy;го невозможно было спастись. Жизнь ее разбивалась о железный лик этой неизбежности. Эта безмолвная, неумолимая неизбеж shy;ность постоянно присутствовала в их отвратительной, безобраз shy;ной войне друг с другом, нависала над ними с ужасным пригово shy;ром часов, неостановимым роком времени. Была безмолвна при их словах злобных оскорблений и упреков, безмолвна перед лю shy;бовью и ненавистью, верой и безверием, и лик ее был мрачным, застывшим, категоричным.

Эстер не хотела уступать этой неизбежности, не признавала справедливости судьбы, о которой говорил этот лик. И когда Джордж осмыслил эту отчаянную, бессмысленную борьбу, серд shy;це его защемило от неистовой жалости к ней, ибо он знал, что Эстер права, как ни фатальна, ни всеобща эта учесть. Знал, что Эстер права, будет права, если сойдет в могилу с проклятием не shy;истового отрицания на устах, потому что такие красота, мужест shy;во, любовь и сила, как у нее, не должны стареть, не должны уми shy;рать, что правда на ее стороне, как бы ни был неизбежен триумф этого всепожирающего, всепобеждающего врага.

И когда Джордж это понял, в сознании у него возник образ всей человеческой жизни на земле. Ему представилось, что вся жизнь человека похожа на крохотный язычок пламени, кратковременно вспыхнувший в безграничной, ужасающей тьме, и что все челове shy;ческое величие, трагическое достоинство, героическая слава исхо shy;дят из этой крохотности и краткости, что его свет мал и обречен на угасание, что лишь тьма огромна и вечна, что он погибнет с вызо shy;вом на устах, и что с последним ударом сердца издаст возглас нена shy;висти и отрицания в пасть всепоглощающей ночи.

И тут вновь отвратительный, невыносимый стыд возвратил shy;ся, стал мучить его ненавистью к собственной жизни, ему каза shy;лось, что он предал единственное воплощение преданности, си shy;лы, уверенности, какое только знал. И предав его, не только опо shy;зорил жизнь, плюнул в лицо любви, отдал единственную женщи shy;ну, которая любила его, ненавистным легионам обитающей в клоаке нежити, но предал и себя, сговорился с нежитью относи shy;тельно собственного крушения и поражения. Ибо если его серд shy;це отравлено до самых глубин, мозг извращен безумием, жизнь погублена, осквернена, кто виноват в этом, кроме него самого?

Люди мечтают вдалеке, в маленьких городках, и воображение рисует им замечательную картину этого мира, всей силы и славы, какими обладает этот город. Так было и с ним. Он приехал сюда, подобно всем молодым людям, с радостью и надеждой, с твердой верой, с убежденностью, что у него достанет мощи, дабы востор shy;жествовать. У него хватало силы, веры, таланта, чтобы добиться всего, нужно было только вести себя по-мужски, сохранять те же благородство, смелость, веру, какие были у него в детстве. И по shy;святил он жизнь достойно и мужественно этой цели? Нет. Он плюнул на славу, которая шла ему в руки, предал любовь, отдал, будто хнычущий раб, свою жизнь в руки другим рабам, и вот те shy;перь, подобно им, насмехается над своей мечтой как над грезами провинциала, предает пыл и веру юности дурацкому осмеянию, притворному, бессмысленному, невеселому.

И ради чего? Ради чего? Он говорил Эстер о «стыде», который испытывает из-за нее. Из-за чего он мог испытывать стыд хотя бы на секунду, если не считать грязных оскорблений и обид, ко shy;торыми осыпал ту, которая любила его, которую он любил? Ис shy;пытывал стыд! Господи! Из-за чего – и перед кем? Должен он, опустив голову, торопливо проходить мимо всех глядящих на не shy;го серолицых ничтожеств на улице?

Они говорят! Они говорят! Они! Они! Они! А кто они такие, чтобы он прислушивался к их разговорам на улице или прини shy;мал во внимание их ублюдочную светскость? Они! Они! Кто они такие, чтобы он предавал Эстер, эту прекрасную женщину, превосходную художницу, истинную аристократку в угоду ка shy;кой-то вульгарной шлюхе, или выскочке, который паясничает и бахвалится в пропахшем дешевыми духами продажном обще shy;стве? Испытывает стыд! Оправдывается! И перед кем! Господи, неужели он должен сникать перед аристократической надмен shy;ностью благовоспитанных старых принстонцев, ежиться перед презрительно раздувающими ноздри доблестными членами Молодежной лиги, сносить с пылающим лицом насмешливые, пренебрежительные взгляды молодых зазнаек из Гарвардского клуба, раболепствовать перед высокородными наследниками Хейса и Гарфилда, подлецами, которые еще не выдохнули из ноздрей отвратительный запах мошенничеств, которые совер shy;шали их отцы? Или корчиться от стыда, упаси Боже, под само shy;довольными, ироническими взглядами какого-нибудь обозре shy;вателя из «Сатердей ревью», носителя утонченной старой куль shy;туры пошлости и вульгарности, перед насмешливо шепчущи shy;мися и подталкивающими друг друга локтями жалкими подлизами и пресмыкающимися ничтожествами из Школы приклад shy;ных искусств?