Тирания мух - Мадруга Элайне Вилар

Муравьи и правда ползли. Небольшая процессия уже начала восхождение по ступеням лестницы, взяв курс на ноги юного посланника смерти.

— Иди к Ка-калии! Не открывай дверь! Это приказ! Давай, быстро в дом! Чтоб никто тебя не видел!

Выпученные глаза отца резко контрастировали с его спокойным голосом военного, которому приходилось бывать свидетелем невиданно жестоких сцен и при этом поддерживать боевой порядок в своих войсках любыми средствами и во имя любых целей. Поджав ноги, Калеб отодвинулся от муравьев. Он подчинился.

Хоть бы Касандра ушла навсегда.

В глубине души Калеб хотел, чтобы самые ужасные опасения отца сбылись. Вся эта паранойя, запертая за стенами дома, вполне могла иметь цель, точку в центре мишени, в которую, возможно, точно падали стрелы папиных страхов.

Хоть бы Касандра исчезла раз и навсегда.

Калеб пожевал губами и подобрал мертвого воробья, которого, скорее всего, постигла внезапная смерть в саду. Не секрет, что сердце у этих птиц чрезвычайно слабое и летний зной не способствует их выживанию. Но могло быть и по-другому. Возможно, воробей задел крылом голову мальчика — может, это была одна из птиц-самоубийц, что слетались со всех сторон в поисках Калеба — облегчения, даруемого смертью, — и пикировали вниз, как камикадзе, дабы исполнить какую-то Божественную, неизвестную ему миссию. Теперь это не имело значения, потому что воробей был мертв и его сомнительная ценность заключалась в том, чтобы пополнить коллекцию ангела смерти — его коллекцию мертвых существ.

Он начал собирать ее годом раньше в терапевтических целях по совету матери. Каждый раз, беседуя с сыном на импровизированном сеансе в одной из комнат дома, она поджимала губы.

— Тебе придется что-то делать с трупами, — говорила мать. — Я про крупных и средних животных, Калеб. Забудь о насекомых. Кто обратит внимание на мертвое насекомое, на такой пустяк? Они исчезают в мгновение ока. В то время как остальные животные могут быть полезны. В природе все пригодится. Природа все пускает в оборот.

Мать была права, однако Калеб последовал ее совету лишь спустя время. Через несколько месяцев он открыл свое настоящее призвание.

Искусство.

Или что-то на него похожее.

Инсталляция из трупиков птиц, белок, кроликов, уличного кота, лягушек, змей — памятник непостоянству жизни и процессу распада, форму которого определяли животные-самоубийцы и желание Калеба выступать в роли ангела милосердия.

Искусство, спрятанное в подвале.

Пазл Калеба.

Касандра была единственной, кто видел эту инсталляцию, всего один раз и совершенно случайно. Старшая сестра искала старый фотообъектив из тех, что отец обычно забрасывал в пыльные чемоданы вместе со старыми фото, которые обретали свое единственное предназначение в поддержании равновесия этого дома посреди подвальной сырости. Вместо фотообъектива Касандра нашла загадочное сооружение из разложившихся тел и старых скелетов.

Старшей сестре хладнокровия было не занимать. У нее была кровь курицы-мутанта. Она поднялась наверх и без стука вошла в комнату брата:

— Ты свинья, понял? Убийца кроликов.

Калеб поднял на нее взгляд, выдавил особенно раздражающий его прыщ на лбу и ответил:

— А ты — извращенка.

Больше ничего не нужно было добавлять. Каждый понял, какой смысл таился в словах другого. Касандра с ненавистью посмотрела на брата:

— У тебя никогда не будет девушки. Ты умрешь девственником, понятно? Убийцы кроликов всегда умирают девственниками. Ни одна девушка на свете не захочет переспать с убийцей кроликов.

Калеб пожал плечами.

— Если ты продолжишь убивать кроликов, я… — Касандра напряглась, пытаясь придумать подходящую угрозу.

— Ты — что? Расскажешь маме? И папе? И Калии? — Калеб чуть не подавился от смеха.

Угроза сестры звучала абсурдно. Мать сама навела его на мысль превратить смерть в искусство, отца беспокоили только медали, а Калия жила в мире кисточек и угля для рисования, где существовали лишь анатомически безупречные обезьяньи зады.

— Я расскажу об этом Тунис.

Имя двоюродной сестры прогремело в голове Калеба. Именно так: тяжесть этого имени ощущалась как аневризма, как что-то очень раздражающее и хрупкое, в любой момент готовое разорваться. Но еще хуже было покалывание в сердце. Пятнадцатилетняя Тунис и ее слишком громоздкие очки. Калеба затошнило. От нервов он едва ли не начал заикаться. Может, это наследственное.

— Н-нет… Ты не посмеешь.

Касандра с издевкой улыбнулась:

— Извращенец, сохнущий по своей кузине. Убийца кроликов.

И хотя все это произошло в самом начале того тяжелого для семьи года, Калеб не забыл угрозу Касандры.

Возможно, «питать отвращение к старшей сестре» — слишком сильное выражение, однако именно это испытывал Калеб к девушке, с которой его роднили гены. Поэтому он с трудом сдержал смех, когда увидел, как ее волокут по улице. Отец тащил ее за руку, и ни один из них не издавал ни звука. Захватывающее зрелище, по крайней мере для Калеба, свидетеля, облокотившегося на ограду, созерцавшего сестру, низвергнутую с трона. Медали отца колыхались на груди, звенели как жестянки. Калеб незаметно подобрал мертвого воробья и еле втиснул его в карман джинсов.

— Ка-касандра, поднимайся в свою комнату, — приказал ей отец на пороге дома.

— Что случилось? — спросил Калеб, стараясь не рассмеяться.

Папа пожал плечами:

— Ничего, Калеб. Зайди тоже в дом. Закрой дверь! Сколько раз повторять! Почему н-никто не подчиняется моим п-приказам?

Калеб молча переступил порог.

— Убийца воробьев, — прошептала Касандра, столкнувшись с братом в коридоре.

— Извращенка, трахающаяся с мостом, — ответил ей Калеб.

Тетя, некогда немая, а теперь обретшая голос, не решала, как именно уйти из жизни членам семьи и какой способ будет наиболее эффективным. Целыми днями она давала точные указания своим хриплым голосом паршивого кота, и все слушали ее с восторженным обожанием, кроме маленькой мамы, наблюдавшей за всем этим исподтишка и на расстоянии. Сравнивали различные способы, оценивали их сложность. Кто-то предположил, что, перерезав себе вены, они порадуют Бога, вызвав к жизни те давно ушедшие дни, великую эпоху, когда ему делали подношения в виде мирры, золота и приносили в жертву голубей. Однако тетя ответила недовольной улыбкой, означавшей, что такой способ недостаточно эффективен в глазах Бога, и продолжила рисовать бабочек, не давая никаких новых указаний. Той, кто решила за всех, выбрав яд как устраивающий всех и наиболее гигиеничный способ умереть — способ, который был бы понятен Богу и избавил бы их от страданий под ножом новоявленного семейного мясника, — стала бабушка.

— Господь поймет, — сказала она и посмотрела на свою дочь-художницу, из-под руки которой на бумаге рождались невероятные бабочки — они становились все ярче и больше. Воля Божья была непостижима для всех, кроме тети, некогда немой, а теперь обретшей голос, поэтому, чтобы развеять последние сомнения, бабушка посмотрела на дочь и спросила: — Ведь правда, доченька?

И та подтвердила сказанное улыбкой, которую вся семья сочла совершенной. Через эту улыбку Господь обращался к своей пастве, к человечеству, опустившемуся перед ним на колени, к тем последним свидетелям, стоявшим на коленях перед нарисованными бабочками, чтобы причащаться и поклоняться Богу во веки веков, точнее, в течение тех последних дней жизни, что им оставались.

Яд стал одним из ингредиентов. Действительно, семья выразила полное равнодушие к жизни, выбрав лучший способ с ней попрощаться: они приготовили мясо и рыбу и приправили все это огромным количеством крысиного яда. Тот обед включал в себя всевозможные традиционные десерты: флан, сладкую рисовую кашу, чизкейки вместе с фруктовыми соками из папайи, дыни, гуана-баны, огромные кастрюли, полные риса и тамалей. Их смерть должна была стать роскошной, и они бы вошли во врата рая довольные, словно бабочки, слишком толстые, чтобы взлетать высоко, бегущие от отвратительной земной жизни в чудесный мир по Божьему мановению. Приготовление к семейному самоубийству было овеяно радостью, и маленькая мама тоже присутствовала на званом обеде — перед ней поставили другую еду, без яда. Указания тети и Бога были ясны: девочка должна жить, потому что ей суждено возвратить в этот мир Божье семя.