Тоска по окраинам - Сопикова Анастасия Сергеевна

К нам прилипла Виолетта – необъятных размеров квадратная девочка, которая валилась набок, как тюфяк, как только объявляли перерыв, и лежала на щербатом полу сцены все полчаса, заставляя других неловко переступать ее тушу. «Я не знаю, как мне похудеть», – говорила она, высыпая в рот чипсяную труху, оставшиеся на дне крошки, прямо из пакета. Виолетта, Ви, как называли ее девочки, вдобавок всё время стремилась раздеться на сцене – то стянуть жаркое трико и остаться в спортивном лифчике, то показать сценку, в которой переодевается за воображаемой ширмой. Жестокие девочки доставали телефоны и делали двадцатикратный зум на приоткрывшуюся ложбинку задницы Ви, парни смущенно отворачивались.

После кафе мы почему-то остались впятером: я с Лумпянским, Ася с Катосом и Кароли – рыжеволосая девица в очках с золотистой дужкой, из «старших мастодонтов».

«Всё могут Кароли, всё могут Кароли», – радостно дразнил ее Лумпянский. «Моя фамилия Каро́ли», – раздраженно поправляла та. У нее был склочный стервозный характер, и если актрисой Кароли была так себе, то интриганкой – на пять с плюсом.

– Пожалуйста, пойдемте в «Пломбир»! – канючила Кароли, обращаясь преимущественно к Лумпянскому. – Пожалуйста-пожалуйста!

– Ну хорошо, – наконец, обреченно согласился тот.

С Кароли, как перешептывались за кулисами, у них «когда-то что-то было», что именно и в каких объемах – не рассказывалось. Тем не менее, она появлялась на всех вечеринках в доме Лумпянского раньше других, неизменно раздавая команды: кому чистить картошку, кому заводить музыку, кому бежать за еще одной. Когда Лумпянский попадал с ней в магазины, Кароли неизменно начинала клянчить у него всякие мелочи – так, я не сомневался, будет и на этот раз.

Катос прилипла к Лумпянскому с другой стороны от Кароли – выспрашивая: «Ну как я была? Как?» Выгодно для меня в одиночестве оставалась Ася – она, о чем-то задумавшись, плелась позади зондер-ундер-ундервуд команды из Лумпянского и двух его фанаток.

Было самое время сменить тон; я пристроился к Асе и, улучив момент, признался:

– А знаешь, ты была сегодня очень хороша.

– Правда? – она окинула меня недоверчивым взглядом.

– Правда, – кивнул я. – Ну, по крайней мере, у многих вышло гораздо хуже.

– У кого же? – в глазах Аси загорелись злые искорки любопытства.

«Ох, эта вырастет настоящей актрисой», – подумал я.

– У многих, – начал я, незаметно подхватывая ее под руку. Такой жест в нашей компании ровным счетом ничего не значил: сцепившись локтями, ходил кто угодно, от Чигирева с Лумпянским до Вадика с Зинаидой Дмитриевной, когда обсуждали очередную студийную сплетню. – У Виолетты – ужас… У Кирилла совсем швах.

– Но всё же лучше, чем у Виолетты, да? – переспросила Ася.

– Да, пожалуй что.

В «Пломбире» было душно и скучно. Кароли не собиралась вылезать из примерочной, напяливая кружевное, кипенно-белое, почти свадебное, на мой взгляд, платье.

– Какой кошмар, – процедила Ася.

Мы сидели на тумбе в торговом центре – она сняла куртку и перекинула через руку, оставшись в странной рубашке; от черно-белого узора шашечками рябило в глазах. Я рассматривал ее профиль: три выбеленные пряди в челке, упрямый длинноватый нос, брови-запятые, прямые черные ресницы, маленький рот с засохшим блеском для губ. Она болтала ногами в черных кроссовках – даже не захотела переобуться после сцены. Ленивая.

– Знаешь, – начал я, придвигаясь ближе. Она сразу отодвинулась. – Говорят, будущим актерам нужно смотреть всё, что снимают.

– Ага, – зачем-то сказала Ася.

– Ага, – подтвердил я. – И вот я подумал, подумал… Может быть, сходим в кино? В пятницу, например. Или в воскресенье на дневной в «Пролетку».

Кажется, она даже не удивилась.

– На что?

– Не знаю…

– «Ешь, молись, люби»? – уколола она меня. Это была идиотская розовая драма про бабу, которой на месте не сидится.

– Обязательно, – разочарованно протянул я и умолк. Теперь следовало напустить на себя скучающий вид, а в идеале даже замолчать или уйти к Кароли и Лумпянскому. Но, может, попробовать еще?

– Есть еще хоррор, вроде ничего. Четыре из десяти. «Забери мою душу». Слышала?

Ася помотала головой.

– Я не смотрю фильмы ужасов.

– Ага, ну значит, тогда – «Погребенный заживо».

– Как смешно.

– Ну хорошо, хорошо. «Святой Джон из Лас-Вегаса». Это будет про меня, я Джон – Джонатан. Слыхала?

– Нет, – она удивленно посмотрела на меня. – А это еще с чего?

– Спросишь у Лумпянского, – я важно кивнул. – Ну ладно, придумаем что-нибудь. Если ты согласна.

– Хорошо, – бесстрастно сказала она.

Мой триумф, впрочем, продолжался недолго – я только начинал узнавать характер своей зазнобы. Лумпянский, весь мокрый и несчастный, наконец выкатился из «Пломбира», за ним шла довольная Кароли, поминутно целуя его в щеку. Катос что-то напевала, но, завидев Асю, подхватила ее под руку и принялась шептать на ухо. На эскалаторе я встал позади них, Ася развернулась:

– Кстати, Катя! Не хочешь ты сходить в кино на… Как ты, Миша, сказал?

– «Святой Джон из Лас-Вегаса», – слегка опешив, повторил я.

– Да, «Святой Джон». В пятницу там, ну или в воскресенье на утренний.

– Можно, – важно кивнула Катя. В своей неизменной жилетке она была похожа на пингвиненка. На пингвина, который рушил мои планы, садясь на них своей бестолковой жирной задницей.

У выхода я поймал Асю под руку:

– Мы так не договаривались. Я не то что бы рассчитывал на Катю, понимаешь? – и ненавидел себя уже тогда за этот заискивающий тон.

– Правда? – рассеянно переспросила Ася. – Ну, извини.

В кино мы так и не пошли. Вечером я сбросил ей песню «Друг Джонатан» – «вот, это про меня». «Хорошая», – ответила Ася, прикрепив, как обычно, два благодушных смайлика. Я плюнул и пошел спать.

Оглядываясь назад, я, честно говоря, не могу определить точку, контрапункт, после которого всё стало слишком серьезно. Было ли это тогда, в «Пломбире», когда я рассматривал ее упрямый птичий профиль с тремя полосками белых волос? Или когда она с отсутствующим видом ела свой огромный фруктовый салат, щурясь на солнце, отдавая десятину – каждую десятую ложку – страждущей Кате, кормя ее прямо с рук? Или когда она отшила меня с этим утренним сеансом в «Пролетке»? В этом не было даже намека: на утренние сеансы ходила вся студия, парочками, тройками, огромными шумными компаниями – ничего от свидания, ноль романтики. И Ася об этом знала, и сама ходила под ручку с Катосом на все премьеры – говорят, пару раз их даже выгоняли из-за Катиного ублюжьего ржания. Почему же со мной не пошла?

Застеснялась. Застеснялась полузнакомого парня из старшей группы – так думал я. И продолжал закидывать ее песенками британских бэндов – авось выправлю ее бедноватый вкус – вперемешку со смешными граффити-розочками. Но она так и не разразилась восторгами по поводу моих песен, не задала ни единого вопроса про Джонатана, ничего не писала сама, – зато ежедневно выкладывала фотографии с подружками.

…После контрольных уроков всегда объявляли каникулы – вот и теперь нам полагалось две недели заслуженного отдыха.

– Привет, – я позвонил ей на седьмой день каникул. – Может, встретимся, поболтаем насчет твоего этюда?

– Какого этюда? – бесцветным тоном переспросила Ася.

– Того, где ты штаны теряешь. В семь на Арзамасе, идет?

Пошли-поехали наши «гуляния». И было это так странно…

Я обычно шел, вцепившись в ее локоть, стараясь придвинуться поближе – как будто она уже моя девушка. Она же неловко осматривала меня, ежилась, сутулясь больше обычного.

В тот, самый первый раз, эта корова умудрилась прийти на каблуках – и всю дорогу мы оба смущались и молчали. Я оказался ей по плечо, и, как назло, все скамейки были заняты.

Я показывал ей «гнусавую» озвучку из девяностых, Ася натужно смеялась. Мы небольно стрелялись друг в друга колкостями, мешая их с откровениями. Я признался, что дома не всё ладно, – Ася тоже загрустила: болела мама, что-то серьезное с сердцем.