Три часа ночи - Карофильо Джанрико

— Иногда мне кажется, что я устал.

— Устал от чего?

— Если ты прожил много лет, веря, что являешься хранителем высшего знания, то, когда эта вера рушится, ты обнаруживаешь, что потерял себя. Внезапно тебе кажется, что больше тебя ничто не интересует.

— Но ведь у тебя столько увлечений: ты слушаешь музыку, читаешь книги…

— Как раз на примере чтения и поясню. Ты прав, я с детства много читал. Но в глубине души мое отношение к книгам было неправильным. Опасно неправильным.

— Ты не преувеличиваешь?

— Дай договорить. Я читал книги самых разных жанров, но меня никогда не покидала мысль, что написанное в них не имеет особого значения. Что настоящие знания дает наука, в первую очередь математика, а все прочее — лишь болтовня, пускай местами и гениальная. На романы, книги по философии, политике, социологии я смотрел примерно так же, как некоторые напыщенные умники — на детективы или фантастику. То есть я не считал чтение такой литературы зазорным, но и всерьез ее тоже не воспринимал. Труды математиков — вот истинный источник знания, думал я, а все остальное — не более чем развлечение, пусть утонченное, пусть высокоинтеллектуальное, но все равно развлечение. Таким был мой подход к эссе Сартра — я относился к ним как к легкомысленному чтиву, которое позволяло скоротать время в перерыве между серьезными занятиями. Теперь же я пришел к выводу, что заблуждался, и у меня словно выбили почву из-под ног.

Папа вдруг показался мне таким уязвимым. Меня охватил порыв сжать его плечо, но я не посмел этого сделать.

Он потер виски и прищурился.

— Может быть, все дело в том, что я не оправдал собственных ожиданий, но, подозреваю, даже если бы мои мечты о математической славе сбылись, такой момент рано или поздно наступил бы. Полагаю, причина банальна и проста: я старею, я боюсь смерти и… — Отец оборвал себя на полуслове. — Мне не следует говорить с тобой о таких вещах, — добавил он и тряхнул головой.

— Тебе есть с кем говорить о них?

Папа уставился на меня так озадаченно, будто не понял, кто и о чем его только что спросил.

— Нет, не с кем.

— Тогда поговори со мной.

Мне показалось, мое предложение его ошеломило. В отцовских глазах мелькнул проблеск решимости.

— Верно, — прошептал он. — Я поговорю об этом с тобой. — В его голосе не было ни намека на иронию. — Всю жизнь я считал, что никогда не состарюсь. Я и представить себе не мог, что однажды скажу: «Мне сорок лет». Нынче мне уже за пятьдесят. — Он докурил сигарету, затянувшись так сильно, что на щеках образовались две глубокие борозды. — Мне следовало умереть молодым. Не в буквальном смысле, конечно, а как математику. Сменить работу, уйти из университета, едва только я начал понимать, что силы заканчиваются. Как бы ни был хорош человек — а я был весьма хорош, — настает день, когда он сравнивает себя с выдающимся талантом или гением и убеждается в собственной ущербности. Нам необходимо умение остановиться на пике своих возможностей, но, увы, на это мало кто способен.

— Когда ты обнаружил, что у тебя талант к математике? — В моем вопросе прозвучал упрек: мне не понравилась ни папина речь, ни темы, которые он в ней затронул.

Похоже, он это почувствовал и потому постарался ответить чуть более оптимистично:

— Вообще, я с детских лет был с математикой на «ты». Но окончательно понять, что у меня есть к ней способности, помог один случай. Он стал для меня своего рода предопределением, которое…

— Да не тяни уже!

— Это произошло, когда я перешел в среднюю школу. Учитель математики на первом уроке рассказал нам историю об известном математике Гауссе. Гауссу было девять лет, он сидел на уроке математики, а в классе поднялся дикий гвалт. Учитель, пытаясь хоть как-то приструнить учеников, дал им задание сложить все числа от одного до ста. Он надеялся, что это займет их надолго и урок пройдет относительно спокойно.

К нам подошли парень и девушка моего возраста или чуть постарше, в сандалиях и длинных рубашках в стиле хиппи.

— Hi, brothers! — поздоровались они и спросили, нет ли у нас сигарет.

Отец вынул из пачки несколько сигарет и отдал им.

— Пять тысяч пятьдесят, — произнес я, когда наши с папой взгляды снова встретились.

— А?

— Сумма всех слагаемых от одного до ста — пять тысяч пятьдесят.

— Погоди, так я уже рассказывал тебе эту историю?

— Нет.

Папино лицо вытянулось от изумления.

— Как ты подсчитал? — проговорил он медленно.

Немного подумав, я ответил:

— Мысленно увидел все числа от одного до ста, расположенные на отрезке. Отрезок выгнулся, и его края сомкнулись в круг, в котором крайние числа, сто и один, оказались рядом друг с другом. Я сложил их, получилось сто один. Затем из точки между единицей и сотней вышла линия диаметра. Она пересекла центр круга и остановилась в точке между пятьюдесятью и пятьюдесятью одним. Я сложил эти два числа, обнаружил, что их сумма равна сумме ста и одного, и понял: сумму чисел от одного до ста можно разложить на пятьдесят пар, сумма слагаемых в каждой из которых равна ста одному. Дальше умножил сто один на пятьдесят и получил пять тысяч пятьдесят.

— Сможешь перевести это в формулу?

— Думаю, да.

Он протянул мне черный блокнотик и перьевую ручку, которые всегда носил с собой, и я вывел: n / 2 (n + 1). Потом зачеркнул и переписал в таком виде: n (n + 1) / 2.

— Так лучше.

Я вернул ручку папе. Он рассеянно взял ее как сигарету и, по-моему, был готов поднести к губам и сделать затяжку.

— Сколько ты получил по математике в первом семестре?

— Шесть.

— Шесть. А за год?

— Шесть.

— Почему?

— Что почему?

— Ты понимаешь, о чем я.

Я пожал плечами. Отец наклонился вперед.

— В начальной школе ты учился блестяще, а как только перешел в среднюю, тебя словно подменили.

Он оставил нас, когда я учился в четвертом классе, и моя успеваемость, до того момента превосходная, упала настолько, что меня едва не отчислили.

К переходу в среднюю школу дела с учебой уже шли лучше: я закрепился в статусе тихой посредственности, вылез из двоек, получал шестерки и семерки. Талант к математике, который имелся у меня в детстве, канул в прошлое.

Я снова внимательно вгляделся в отцовское лицо. На нем проступила такая невыносимая боль, что я поспешил отвести глаза.

— Ты не закончил рассказ про своего учителя в шестом классе.

Папа слегка вздрогнул.

— Ах, да. В общем, он сказал нам, что Гаусс ответил на вопрос учителя уже через несколько секунд, и спросил, способен ли кто-нибудь из нас сделать то же самое.

— И ты поднял руку.

— Ага.

— А он?

— Стал расспрашивать, как я считал. Я объяснил, что представил числа в виде точек, расположенных на отрезке, и сложил стоявшие по краям единицу и сотню. Потом обнаружил, что девяносто девять плюс два тоже будет сто один… Дальше было легко. Но твое решение с превращением отрезка в круг куда изящнее. Не сомневаюсь, твои способности к рисованию имеют к этому отношение.

— А Гаусс как подсчитал?

— Этого никто не знает. Неизвестно даже, какова доля правды в этой истории про урок математики. В любом случае, позже я выяснил, что наш учитель давал это задание в начале каждого учебного года всем, кто поступал в среднюю школу. По моим сведениям, правильно его выполнили всего два ученика, один из них я. Кто был вторым, я так и не сумел выяснить.

— Наверное, учитель был счастлив.

— Сказал, что поставит мне девять. По идее, добавил он, верное решение за такое короткое время заслуживает и десяти баллов, но, поставь он мне десятку, это означало бы, что улучшать уже нечего, а мой талант еще предстояло огранить. — Он сосредоточенно нахмурил брови. — Не помню точно его слова, но смысл в них был такой: разбрасываться талантами нельзя.

15

Часы показывали одиннадцать.

— Ну, ты хочешь пойти туда, где играют джаз?