Лилия Ким - По живому. Сука-любовь

— Ужас… — прошептала она, крепко прижимаясь к Федору, — я даже не поняла, что случилось. Они как-то мгновенно… понимаешь, мгновенно превратились!

— Ты как маленькая! — неожиданно перебил ее тот. — Ужас! Превратились! Поля, тебе сколько лет?!

Полина осеклась. Побледнела.

Подошел автобус.

— Все, пока! — Федор сделал два шага назад, помахал Полине рукой и исчез в толпе.

Она села в микроавтобус, забралась на самое дальнее место и опустила голову, прикрыв лицо рукой. Другой рукой она взяла себя за грудь и крепко сжала силиконовый имплантант. Сдавила с такой силой, что от боли на мгновение потемнело в глазах. Эта доля секунды передышки спасла Полину от… Она сама не могла сказать от чего. Знала только, что если бы не это мгновение физической боли — случилось бы нечто настолько страшное, по сравнению с чем даже смерть не ужасна.

Федор так и не вернулся в отель.

Полина сидела за завтраком, минут пять механически размешивая несуществующий сахар в своем кофе. Сахара она не ела уже больше трех лет. Кроме чашки с кофе, перед ней лежала только пачка сигарет. Полина закурила. Закашлялась и потушила сигарету. Решительно встала со своего места и направилась к столам, ломившимся от разнообразной снеди. Прямиком к сладкому — аппетитным румяным булочкам, слойкам и фруктовым ватрушкам. Набрав их целую тарелку, она прихватила джем. Отнесла все это на свой стол и отправилась во второй рейс. Набег на небольшой закуток подарил тарелку омлета с ветчиной и овощами. К нему Полина прихватила еще сосисок, зажарила два тоста, взяла масло…

Вскоре ее столик оказался заполнен едой до отказа.

Она с жадностью съела весь омлет без остатка. Выпила кофе. Сходила за какао. Потом еще раз. Прикончила ватрушки. В животе появилась боль. Стало тяжело дышать. Но Полина все равно продолжала есть. Взяла еще несколько булочек, хотя прежние стояли уже в пищеводе. Сыр, масло, джем, чай, какао, еще ватрушки… Полине было плохо. Она едва могла дышать, но все равно продолжала заталкивать в себя еду. Женщина за соседним столиком, морщинистая, жеманная, очкастая мымра, говорившая с мужем по-немецки, презрительно покосилась в сторону Полины. Полина поймала ее взгляд и демонстративно вцепилась зубами в очередную булку.

Сожрав все до последней крошки, Полина с трудом поднялась. Ее живот мерзко нависал над шортами, грудь как-то разом обвисла и превратилась в два «мячика в сетке», развалившихся по обе стороны вздувшегося живота. Полина ощутила себя настолько отвратительной, что ей стало все равно — кто на нее посмотрит и как она выглядит. Впервые за долгое время Полина сошла с дистанции сексуального соревнования со всем женским полом планеты и превратилась в амебу. Существо без пола. В глубине души она всегда завидовала людям, которые смогли просто забить на секс. Полина завидовала жирным, спокойным, как танки, теткам, пожирающим пирожные и жареную картошку. Они казались ей сильными и мудрыми. Эти тетки всем своим видом говорили мужскому полу: да пошли вы на… Ведь если сопоставить затраты сил и нервов на поддержание себя в сексуально привлекательной форме с качеством удовольствия, что имеешь в результате… Хм. Лучше пирожное. Сладко здесь, сейчас и с гарантией. К тому же пирожное всецело твое, без остатка. Оно не может любить кого-то другого.

В этот момент зазвонил телефон. «The world is main».

— Алло. — Полине было действительно все равно, что скажет Федор.

— Привет, — радостно отозвался тот. — Слушай, я тут на русской станции серферов. Со мной все в порядке. Звоню на всякий случай, мало ли ты… — тут Федора перебил взрыв девичьего хохота, звуки возни и шлепков по голому телу. — Подожди! Щас! В общем, все нормально!

Снова раздался хохот, и Федор отключился.

Полина закрыла крышку телефона, растерянно потопталась на дорожке и побрела в номер, не имея ни малейшего представления, как прожить оставшиеся пять дней.

Сергей докурил вторую сигарету, сидя в машине возле тещиного дома, и понял, что к встрече с Натальей Вадимовной он все равно морально не готов и вряд ли когда-нибудь сможет подготовиться.

Взяв портфель, он вылез из машины, закрыл ее и пошел к подъезду.

Постояв немного перед дверью, поднял руку и приложил палец к кнопке звонка, но не нажал.

Неожиданно раздалось щелканье замков, и дверь открылась. Наталья Вадимовна строго посмотрела на зятя.

— Здравствуй, Сережа. Проходи, — сказала она.

Теща всю жизнь преподавала физику в школе. Она продолжила ее преподавать, даже когда стала директором. В ее присутствии Сергей помимо своей воли моментально, в мгновение ока превращался в испуганного школьника, который, сжавшись в комочек, думает — выучил он урок или только думает, что выучил, а на самом деле ничего не понимает.

Наталья Вадимовна оставалась учителем даже дома. Длинная бордовая юбка, бежевая блузка с бантом на груди, неизменный длинный трикотажный жилет из джерси.

— Мой руки и проходи на кухню. Будет чай, — сообщила Сергею теща.

Он послушно кивнул и в точности исполнил ее распоряжение. Прошел на кухню.

— Садись, — теща указала Сергею на табуретку в углу.

Стол был накрыт безупречно чистой плотной скатертью в красно-белую клетку. На нем в геометрически правильном порядке две чашки, блюдечко с тонко нарезанным лимоном, чайник, сахарница и хрустальное блюдо с мелкими пирожными из набора «Ленинградский».

Сергей послушно сел. Руки сами собой сложились на коленях.

Наталья Вадимовна с величайшей серьезностью разлила чай. Села. Отпила глоток и посмотрела на зятя:

— О чем ты хотел поговорить, Сережа?

Сергей, не сводя с нее глаз, полез в свой портфель, нащупал там три фотографии, собранные им вчера ночью, и молча положил их на стол перед Натальей Вадимовной.

Та замерла. Раздался глухой противный стук чашки о тещины зубы. Она резко опустила чашку на стол и спрятала дрожащие руки под скатертью.

— Кто это? — сухо спросил Сергей, ткнув пальцем в фотографии неизвестной модели. — Почему Полина хочет быть на нее похожей?

Теща поставила локоть на стол, закрыла рот рукой и неестественно вывернула шею. Потом повернулась к Сергею. Лицо ее было жестким.

— Я полагаю, тебе лучше поговорить об этом с Полиной. Вы ведь все-таки муж и жена. Думаю, подобные вещи лучше обсуждать в кругу собственной семьи. Надеюсь, ты понимаешь, что ставишь меня в неловкое положение, задавая свой вопрос. Собственно, во всей этой ситуации меня больше волнует другое. Почему моя дочь не решается рассказывать своему мужу о собственной жизни…

В это мгновение кулак Сергея грохнул по столу с такой силой, что вся стоявшая на нем посуда подпрыгнула высоко вверх. Строгий порядок рассыпался, как карточный домик на ветру. Чай взметнулся из тещиной чашки, как маленькое цунами, и залил тщательно выглаженную блузку. Наталья Вадимовна с удивлением воззрилась на мокрое пятно, возникшее на ее груди.

— Хватит, — процедил Сергей сквозь зубы и положил обе руки на стол. — Хватит демагогию разводить. Просто на вопрос ответьте: кто на снимке, и почему Полина кроит себя под нее? Если, конечно, знаете. Или ваша дочь и матери не решается рассказать о своей собственной жизни? — Он поднял глаза на тещу и вложил в свой взгляд всю боль, всю злость, всю агрессию, скопившуюся в нем за последнее время.

Взгляд был такой силы, что учительская броня не выдержала. Наталья Вадимовна сгорбилась, обмякла и превратилась в испуганную старую женщину, которая судорожно пытается сообразить, как бы ей выкрутиться. Потом вдруг махнула рукой и тяжело вздохнула.

— Ты думаешь, мне все это нравится? — Она посмотрела на зятя усталыми, слезящимися глазами. — Думаешь, я не пыталась с ней говорить, что все ее проблемы от головы? Думаешь, не старалась отговорить? Так будь спокоен — я кричала, я ругалась, я даже пыталась ее к специалисту по нервным делам отправить. Но вот беда — она-то уже взрослая. Может сделать с собой все, что захочет. И ни я, ни ты, никто другой ей не указ.

Сергей медленно, не сводя с тещи глаз, повторил свой вопрос:

— Почему. Полина. Хочет. Быть. Похожей. Именно. На эту. Девушку?

Наталья Вадимовна опустила голову и только покачала ею.

— Нет. Не скажу, — тихо произнесла она. — Не могу. Прости…

Сергей встал. Сгреб фотографии, сунул их обратно в свой портфель. Пошел в прихожую. Оделся и вышел. Теща так и осталась сидеть на кухне. Сергею показалось, что она плачет.

Полина вернулась в номер. Встала перед зеркалом. Долго смотрела на себя. Потом взяла складку кожи на животе, сжала и оттянула. Повернулась боком, провела рукой по бедру, вспоминая, как оно выглядело раньше. Полина хорошо помнила боль от операций. Жжение, тянущая невыносимая резь…

Полине вдруг стало страшно. Страх растолстеть преследовал ее всегда, с детства, когда она видела, как в толстых девочек кидаются камнями и кричат, что они жирные. Федор никогда не кричал. Он просто не обращал на них внимания. Совсем никакого. Их для него просто не существовало. Он жил в мире идеальных форм и вечной молодости.