Рассел Хобан - Амариллис день и ночь

Лицо ее, как всегда, явилось мне вполоборота. Должно быть, она опасается, что после вчерашнего зазора я стану предъявлять на нее свои права. С этой мыслью я направился туда, где мы впервые встретились вне зазоров: в Музей наук, на выставку бутылок Клейна. И приготовился ждать, как когда-то четырнадцатилетним мальчишкой ждал в городской библиотеке, надеясь хоть мельком взглянуть на одну девчонку, заговорить с которой никак не хватало храбрости. Легкие чуть не лопались от воздуха, и приходилось все время выдыхать.

В тоскливом незазоре этих послеполуденных часов четверга никто, кроме меня, не хотел любоваться бутылками Клейна, так что они были в полном моем распоряжении, рисунки Синди Аккерман… будто намек, что в этих изгибах и петлях сверкающего стекла таится нечто подвижное. Как и в прошлый раз, я отвернулся от бутылок, но по-прежнему чувствовал их спиной. Вдобавок всплыли в памяти эти ее каракули – смутно, не столько текстом, сколько тем же тошнотворным ощущением.

Так я прождал с полчаса, и наконец в зал вбежала запыхавшаяся Амариллис.

– Раньше никак не могла, – выдохнула она. – Это все моя уимблдонская ученица. Пытается играть Скарлатти.[64] Ничего у нее не выходит, но лишних минут десять каждый раз непременно выкачает, а то и больше.

Она уронила сумку и бросилась в мои объятия. Я не знал, где увижу ее в следующий раз, и увижу ли вообще; не знал о ней ничего, кроме имени. Но я обнял ее так, словно надеялся одной только силой запечатлеть себя в ней навсегда.

– У тебя все получилось! – сказала она. – Ты втянул меня в свой зазор.

И снова меня поцеловала.

– Ты помнишь, что там было? – пробормотал я, уткнувшись ей в шею.

– Автобус, отель «Медный» и триста восемнадцатый номер? Да. Питер, я помню все. Я больше не одинока.

Я так растрогался, что чуть не заплакал. Все осыпал ее поцелуями и никак не мог остановиться.

Но в конце концов отодвинулся дюйма на два и спросил:

– Значит, я прошел испытание?

– Ты о чем, Питер?

– Я сам устроил зазор и втянул тебя.

– Да, конечно. Но это было не испытание.

– Ты же хотела, чтобы я втянул тебя в свой зазор, а не просто гостил в твоих.

– Я хотела, чтобы между нами установилась двусторонняя связь, вот и все, – увильнула она от ответа.

«ПРОГУЛКИ ПО ДОСКЕ», – гласила на сей раз ее футболка. Интересно, помнит ли она футболку из вчерашнего зазора? Не будем это обсуждать, решил я. И переспросил:

– «Прогулки по доске»?

– Это из песни Тома Уэйтса,[65] – пояснила она:

У него в сапоге козырная заточка,Все били по стенке, он шагал налегкеИ прошел – не споткнулся до самой до точки,Как его повели прогуляться по доске.

– Отлично знаю эту песню, – кивнул я. – А ты что, гуляешь по доске?

– Мне просто нравится, как это звучит. Будто выходишь из этого мира куда-то еще. В четвертое измерение.

«Доска – это такое место для прогулок», – однажды сказала Ленор. Давным-давно, в прошлом. Но внезапно вся эта сцена с Амариллис показалась просто моментальным кадром из будущего, до которого мы еще не добрались. Вроде того горящего мотоцикла в «Беспечном ездоке».[66] Что-то лисье мелькнуло во взгляде Амариллис, и по выражению ее лица я понял, что эта футболка – часть какой-то шутки не для всех, в которую я не посвящен. Ее слова о четвертом измерении задели меня за живое.

– А заточка в сапоге? – спросил я.

– Нет-нет, Питер, никакой заточки. Никаких сюрприза – Она глядела на меня испытующе. – Ты вроде как сам не свой. Что случилось?

– Ничего. А ты-то сама, Амариллис, спотыкаешься? Бывает?

– С кем не бывает. – Она накрыла мою руку ладонью, и ее лицо опять оказалось совсем близко. – Может, расскажешь, что тебя беспокоит?

– Ничего меня не беспокоит. Ты знаешь такую Синди Аккерман?

– Из Королевского колледжа искусств?

– Именно.

– Она берет у меня уроки музыки. А что?

Пропасть разверзлась у меня под ногами, и я шагнул в нее очертя голову.

– А помимо уроков вы с ней встречаетесь?

– Иногда. Не понимаю, к чему ты клонишь?

– Там разберемся. Ты сказала, что несколько раз встречалась с Роном Гастингсом. Ты спала с ним?

– Что это еще за допрос? Я что, пыталась корчить из себя невинность? Не твое собачье дело, с кем я спала до тебя!

Ну и глубоко же оказалось в этой пропасти. Ну и темно. И полным-полно вонючих испарений, вредных для здоровья. Так что я вдохнул поглубже и продолжал падать.

– Нет, это мое собачье дело, если мы с тобой собираемся быть вместе отныне и впредь. Или, по-твоему, меня не должно беспокоить, что отзвуки наших зазоров перехватывают посторонние?

Амариллис смерила меня странным взглядом:

– Ты это о чем?

– Рон Гастингс и Синда Аккерман занимаются у меня в колледже искусств. Во вторник Гастингс показал мне дьявола в пижаме с желтыми, оранжевыми и розовыми пятнами. Светящимися. Во вчерашнем зазоре я дал ему ногой в морду и столкнул с лестницы. Сегодня он явился избитый – нога в гипсе, вся рожа в синяках. А Синда Аккерман притащила целый лист, изрисованный бутылками Клейна. Ну и как по-твоему, откуда это все берется?

Амариллис уставилась на меня – уже совсем не по-лисьи, а испуганно, как тогда, на автобусной остановке, в самом первом зазоре. «Не хочу больше оставаться одна» – так и говорила она всем своим видом. Я вновь будто ощутил ее наготу, запах кожи.

– Мы с тобой правда вместе? Отныне и впредь? – спросила она тихонько, жалобно.

Я вдруг заметил, как не похоже освещение в Музее наук на свет медных ламп в триста восемнадцатом номере. И все эти застекленные стенды с карточками, объясняющими, что внутри…

– Надеюсь, – сказал я. – Но тут не место для разговоров. Хочешь кофе?

– Лучше чего-нибудь покрепче.

И мы снова двинули в «Зетланд-Армз». Всю дорогу Амариллис цеплялась за мою руку и прижималась ко мне как только могла. Ну что ж, подумал я. Мне ведь и вправду не нравится, когда все слишком просто, так ведь?

На сей раз Квини и ее хозяина не было. Но в остальном ничего не изменилось: все тот же тихий гул голосов, все те же старинные часы из редингской пивоварни, застывшие на своей персональной полуночи.

– Питер, – попросила она, – пожалуйста, поговори со мной.

– Ты не просто настраиваешься на людей! – выпалил я. – То, что с ними происходит в твоих зазорах, на самом деле сбывается! Когда я в зазоре пнул Рона Гастингса, он упал с лестницы и в незазоре!

– Это сделал ты.

– Только потому, что ты была со мной.

Амариллис кивнула и молча уткнулась в свой стакан.

– Ничего не могу с этим поделать, – созналась она наконец. – Если в зазоре я кого-нибудь ударю, он проснется с синяком.

– А то и с чем похуже, если ты по-настоящему рассердишься?

– Значит, не надо меня сердить, – пожала она плечами.

– Постараюсь. Но все-таки, что понадобилось Гастингсу в том автобусе? Кроме твоего голого зада?

– Я тебе еще в зазоре сказала: ты сам решил, что без панталон будет лучше. И Гастингса ты сам приволок.

– Ладно, не буду больше выспрашивать, что между вами было в прошлом. Но сейчас он для тебя что-то значит?

– Нет.

– Меня не интересует, сколько их было до меня, но я должен быть уверен, что сейчас никого больше нет. Только ты и я.

– Никого и нет. Я даже не уверена, что там, в автобусе, был именно Гастингс.

– А кто же еще?

– Я не всегда могу все объяснить, Питер. Как, по-твоему, это нормально?

– Да вроде. – Я потянулся к ее руке. – По крайней мере, сейчас, когда я к тебе прикасаюсь, это не зазор.

– Не зазор, – подтвердила она, разглядывая наши опустевшие стаканы.

Я пошел за добавкой, а когда вернулся, мне вдруг почудилось, что между нами – широкая река и брода что-то не видно. И все-таки, насколько реальна была прошлая ночь?

– У тебя есть татуировка на животе? – спросил я.

Амариллис кивнула.

– Покажи.

Она задрала футболку, расстегнула джинсы и оттянула резинку панталон. Так и есть – тот самый значок инь-ян, синий, на белой коже.

– Пойдем ко мне, – сказал я.

– Не надо, Питер! Прошу тебя, еще не время.

– Еще? Но ведь ты у меня уже побывала.

– Не в том смысле, как ты думаешь.

– Господи! Мы уже видели друг друга голыми! Мы были так близки, как только возможно физически! Так за чем же дело стало?

– Я стесняюсь.

– Стесняешься?! Ну и ну. И это говорит Амариллис из отеля «Медный»?

– Не забывай, это был твой зазор. Кстати, как насчет той футболки?

– Какой еще футболки?

– С надписью «Извращения да». То, чем мы занимались, извращениями никто бы не назвал. Эту футболку ты придумал, вот и объясни, что она означает.

– Это такая шутка не для всех, условное выражение. В другой раз объясню. Ты все твердишь, будто все, что происходило в отеле «Медный», – это мой зазор. Хочешь сказать, что ты просто разыгрывала роль, которую я тебе отвел? Что ты сама ко всему этому не имеешь никакого отношения?