Арон Тамаши - Абель в глухом лесу

Должно быть, читал я долго, потому что услышал вдруг сильный гул, словно от взбесившейся мельницы. Это гудели в моей голове Фратер Дёрдь, святая Зита, святой Франциск, поварихи и вдовы, царь Николай и черви. Со страху я бросил календарь на пол, а в голове все двери-окошки открыл, чтобы выпустить поскорей на волю шумное сборище. Но только мне чуть-чуть полегчало, вцепился холод и пробрал до костей — черви, что ли, напустили его мне в отместку! Развел я быстро огонь в прогоревшей печурке, да напрасно ждал, чтоб набралось хоть немного тепла. Насторожился: куда-то оно ведь уходит! И подглядел: тайком да ползком, по стропилам на крышу, через щели в стенах — вот куда улетает тепло, вытекает наружу. И птицы по осени, когда приходит их час, беспокоиться начинают, а там, глядь, покинули уж гнездо свое, дом свой, улетели в далекую Африку. Хорошо бы и человеку так же, да только куда ему: они-то, что тепло, что птица, на крыльях летят и свободны от века, а у человека родная земля одна, зато привязок великое множество.

Одним словом, что только не приходит на ум, когда зуб на зуб не попадает от холода. Да и мысли эти, какие в голове толпились, были совсем бесполезные — ими ни щель в дощатой стене не заткнешь, ни потолок не настелешь. Когда же я подумал о том, что этот нынешний холод ничто по сравнению с зимними холодами, меня так и затрясло от страха, как будто я стаю волков увидел. И что ж удивительного, ведь мысленно я уже слышал завывания ветра и лицо мне обжигала метель. Казалось, еще немного, и на брови толстым слоем наляжет иней, обморозятся уши… Я беспрерывно подкладывал дрова, огонь полыхал, свою высокую меховую шапку я натянул по самые уши, надел на себя все, что нашлось в доме, потом придвинул кровать поближе к печурке и, взявши пример с кошки, лег, свернулся клубком, закутался в покрывало. Может, и я улечу в страну снов, подальше от холода и от вовсе уж леденящих мыслей о будущем.

Заснул-то я быстро, но уж лучше б и не засыпал. Во сне злые видения обступили меня, и были они пострашнее, чем явь. Я видел, как с жутким воем накатилась зима, видел горы снега, выше и неприступнее гор настоящих. Лютые ветры мели по стылой земле, целые сугробы срывались с места и неслись, подгоняя друг друга, словно настал конец света.

Мое лесное жилье оказалось в самом центре привидевшегося светопреставления: его раскачивал ветер, снег хлестал в стены, и хлипкий домишко вопил, словно прибитый котенок. Поистине то был Страшный суд, я видел даже Антихриста, каким он описан в Библии. У Антихриста были большие, покрытые изморозью усы и такие же брови, а с бороды свисали сосульки, и он их раскачивал из стороны в сторону, как в непогоду раскачиваются колокола.

Кошмарный сон не отпускал меня до утра; даже проснувшись, я кубарем скатился с кровати, словно хотел поскорее удрать от того, что увидел. И при этом так закричал, что собака бросилась ко мне и залаяла. Ее лай и пробудил меня окончательно. Я выглянул в окошко, и что же? — снега нет и следа, ветер утих, восвояси убрался Антихрист.

Только земля дымилась, но это был просто туман.

То есть вообще-то утро выдалось опять неприветливое, хмурое, но каким бы ни было оно хмурым и неприветливым, в сравнении с тем, что привиделось мне во сне, это был настоящий рай. И настроение у меня будто тоже на ноги встало со страшного вчерашнего ложа, и шарики в голове крутились вовсю, работы себе искали. Но тут я услышал стук колес и говор. Опять поглядел в окошко, вижу: в желтого цвета коляске божьи гости пожаловали.

Три монаха.

Лошадей у них было две, обе гнедые, ленивые и раскормленные, увидишь таких и сразу скажешь: эти ни великих, ни малых постов не соблюдают. Облучок впереди сколочен был строго, из простых досок, сзади же просторно раскинулось удобное барское сиденье с подлокотниками. Тот, что сидел впереди и лошадьми правил, по одежке судя, тоже монах был, ну а так поглядеть — простой парень в выцветшем рванье. Зато двое на заднем сиденье были монахи что надо, без подделки, особенно тот, который справа сидел, у него даже вервие вокруг пояса как-то сверкало, а лицо было такое румяное да толстое, что не только богу, но и человеку поглядеть приятно.

Коляска остановилась неподалеку от дома, под большим деревом; монах-возница соскочил с облучка, за ним плавно сошли и двое других. Пока первый сбрасывал с лошадей постромки, вынимал у них изо рта удила, пока задавал им сена, монахи чином повыше оправляли на себе платье, отряхивались, разминали ноги и руки, осматривались. Потом о чем-то переговорили между собой и направились к дому. Но первым шел не тот, который потолще, другой.

Возница остался при коляске.

Я отступил от окна, оглядел комнату — все ли в должном порядке, не стыдно ли важных монахов принять. Огонь уже весело плясал в печурке на четырех ножках, козу я подоил, молоко кипятить поставил. Ну, думаю, поглядим, что дальше будет.

В дверь постучали.

— Заходите, заходите! — крикнул я, как водится.

Дверь отворилась, два святых отца переступили через порог. Тот, что попроще, шел первым, который потолще — за ним. На обоих были черные широкополые шляпы; войдя, они сразу их сняли.

— Бог в помощь! — сказал тот, что вошел первым.

— Поможет — спасибо скажу! — откликнулся я и, не мешкая, пригласил их присесть в моей скромной обители.

Они огляделись, сели.

— А кто здесь лесной сторож? — спросил главный монах.

— Как кто? Разве ж не видно? — удивился я.

— Пока мы тебя одного видим, — сказал он.

— И что ж, недостаточно?

— Нам-то, пожалуй, достаточно, но мы, видишь ли, дров хотели купить.

— Дело нехитрое, — успокоил их я. — А в доме этом, с вашего милостивого позволения, окромя двух святых отцов да меня, никого больше нет.

Они переглянулись и вроде бы усмехнулись чуть-чуть.

— Ну, что ты на это скажешь, Фуртунат? — спросил главный другого монаха.

— Начало недурно, — заметил Фуртунат.

Я в их беседу не вмешивался, отошел к окну. И хорошо сделал, потому что увидел такое, чего до тех пор видеть не доводилось. Монах-возница поднял сутану чуть не до плеч и отплясывал вокруг коляски, будто на свадьбе. Его широкие рваные штаны трепыхались и, казалось, вот-вот с него свалятся, только за рубаху, может, еще и держатся кое-как.

— Н-да, и этому можно бы найти штаны чуть получше, — сказал я.

Должно быть, гости мои удивились, как это я штаны возницы их вижу, поднялись оба и подошли ко мне в окно глянуть. Да так и замерли, уставясь, будто на чудо.

— Это что же он вытворяет? — заморгал глазами Фуртунат.

— Литанию служит, — тотчас откликнулся я.

Толстый монах смотрел на танец с улыбкой, потом заметил:

— Можно и так славить господа.

— Ясное дело, можно, — поддержал я его. — Для чего ж иного в селах по воскресеньям танцы.

Фуртунат поглядел на меня как-то странно, однако же промолчал. Главный монах — тоже. И мы, уже молча, смотрели втроем, как пляшет бедняга, пока он не притомился. Парень, переводя дух, оторвал несколько ниток от своих обтрепавшихся сильно штанов, опустил сутану и зашлепал к дому.

Войдя, он весело восславил господа и спросил:

— Ваше преподобие отец настоятель, долго ли мы пробудем здесь?

— Зачем тебе, Маркуш? — спросил в ответ настоятель.

— Я к тому… набросить на лошадей попоны или не надо?

— Набрось, непременно набрось.

Я видел, что Маркуш уже повернулся к двери, и поспешно остановил его такими словами:

— Скажите, сделайте милость, когда вы в последний раз плясали?

Маркуш ласково поглядел на меня, потом подошел, по плечу погладил и сказал:

— Откуда известно тебе, брат мой сторож, что и мне плясать случалось?

— Удостоил господь, — говорю, — собственными глазами через вот это окно увидеть.

— Коли так, любезен ты господу нашему, — ответил мне Маркуш.

— Это не диво, — подхватил я, — потому как и он мне любезен.

Отцу настоятелю понравился, видно, наш разговор, очень уж весело он смеялся.

Когда Маркуш вышел, поглядели мы друг на дружку, и я сказал:

— А парень-то ваш монах настоящий.

— Простоват больно, — сказал настоятель, но не договорил, напуганный громким шипеньем.

— Молоко убежало! — закричал Фуртунат.

Я подскочил, мигом снял кастрюльку с огня, но немножечко молока на плиту все же выплеснулось. Посмеялись надо мною монахи — проворен, мол, ты, да потерянного не вернешь — и пожурили малость. Ну, думаю, и я ж в долгу не останусь.

— И вот гости мои монахи уж так проворны, что и молоко их проворнее.

— Так мы не закипели еще, с чего нам бежать, — пошутил отец настоятель.

— Еще не поздно, — сказал я ему, — ведом и мне кое-кто, кому и не терпится на огне вас поджарить.

— Кто ж такой? — спросил отец настоятель.

— Да кто же еще, как не дьявол!