Рут Швайкерт - Закрыв глаза

Александра любила кладбище, здесь в детстве она часто играла. Во время каникул, по воскресеньям, после школы, когда Том и Рес куда-нибудь отправлялись вдвоем, а мама ложилась на часок вздремнуть, она тайком срезала в саду цветок, перелезала через кладбищенскую стену, покрытую мхами всевозможных видов, и, укрывшись за изгородью из туи, надевала на голову, вне зависимости от погоды и времени года, черную меховую шапку матери. Считая, что теперь она очень похожа на скорбящего ребенка, она вдобавок еще и на лице изображала глубокий траур – чтобы усыпить бдительность ангелов-хранителей, которые то и дело сновали туда-сюда по кладбищу с пустыми или наполненными землей тачками. Переодетые кладбищенскими садовниками и угрюмыми детоненавистниками, они отрабатывали здесь свое заслуженное наказание за то, что когда-то не удосужились оказать кому-то помощь. Александра скорбела о своем любимом маленьком братике, о бабушке, о бедной тетке и так переходила от могилы к могиле, чтобы, увидев очередное совершенно неизвестное имя и даты жизни, придумать к ним биографию, как можно более невероятную. В ту субботу, в середине лета, после обеда, здесь между двумя могилами лежала черная буква «Ц», видимо выпавшая из надписи на какой-то надгробной плите. Уже много недель подряд Александра снимала со старых надгробий расшатавшиеся буквы и цифры, пытаясь составить из них свое имя, вот так она и превратилась в Алекс Мартин Шварц. Она выдумывала себе разные даты рождения и смерти, – сложить можно было любые; складывала и разные сочетания слов: СЛЕВА, СМЕРТЬ, КВАРЦ, ЛАСКА, ВИНА; по вечерам, сидя у себя, в своей тесной комнатке в перестроенной мансарде, через открытое окно, с неба, по которому на облаках плыли лишенные своих букв и дат мертвецы, она доставала ШАТЕР МАРСА и засовывала его В свой МЕШОК.

За последние двенадцать лет, нигде не оставляя следов (эти дома почему-то обязательно потом сносили или капитально перестраивали, исключение составлял родительский дом), Алекс раз десять переезжала с места на место, из квартала Цельгли в центр Маленького Города; после экзамена на аттестат зрелости, на последнем месяце беременности, вместе с Филиппом – в Цюрих-Аусензиль, в крохотную квартирку на самой шумной улице города; без Филиппа, с годовалым Оливером на руках – еще дальше, в Мюнхен, где ее через два года выгнали из театральной школы. И опять перед самыми родами Алекс вернулась в Маленький Город, в родительский дом, начала заниматься живописью и окончательно рассталась с Филиппом – или он с ней. С Оливером и грудным Лукасом Алекс переехала в Гренценбах на старую мельницу вместе с бывшими биржевыми игроками, потом жила в Бругге, Ленцбурге, Цюрихе-Воллисхофене, с двумя перерывами, во время которых она по нескольку месяцев жила в Париже, в Международном центре искусств – Citй Internationale des Arts, – a Рауль Феликс Либен тем временем, наверное, уже в течение двадцати лет хранил свои зубные щетки, бритвы и пену для бритья в четырех различных шкафчиках разных квартир, чтобы они всегда были под рукой, и поэтому мог перемещаться между этими местами без всякого багажа. В своем родном городе Париже у него была залитая солнцем квартира в мансарде на Рю Сен-Дени, и по воскресеньям он сидел за двойными оконными стеклами, наблюдая, как некогда интенсивная транспортная магистраль превращается в пешеходную зону чистой воды, видел, как со временем почти незаметно исчезают с улицы проститутки, а на их месте появляются секс-шопы с видеокабинами или стриптиз. В Цюрихе он жил обычно в многоярусной квартире в стиле модерн недалеко от университета, до женитьбы – с Андреа, после развода – в компании с разными разведенными приятелями-журналистами. Те, кто выезжал, оставляли после себя вышедшее из моды лыжное снаряжение, какой-нибудь бурый палас, сломанную крепость из кубиков «Лего», шнапс домашнего приготовления от бабушки, которая уже с тех пор умерла. В старой части Берна он еще со времен своей учебной практики в иностранной редакции Швейцарского агентства новостей и вот уже на протяжении многих лет снимал эдакий склад мебели с дровяным отоплением; в южном Тессине у него был домик, который купила для себя Ингеборг на деньги, доставшиеся ей в наследство от двоюродного брата, и который ему самому в один прекрасный день, вызывавший у него безотчетный страх, придется унаследовать.

Журналистом он стал после того, как прервал свою учебу на историческом факультете; сначала работал в различных газетах, потом на телевидении. Ярко выраженного большого дарования у него не было, он сам это чувствовал, зато в избытке было разнообразных маленьких талантов. В комбинации со способностью быстро ориентироваться в любой ситуации и сохранять некоторую дистанцию по отношению к большинству вещей и событий, что всегда обещало высокий рейтинг (рейтинг выдавали каждому сотруднику после передачи, словно аттестат зрелости школьнику), он часто умудрялся заставить собеседника рассказать именно о том, что тот собирался скрыть. Он испытывал даже что-то похожее на счастье, когда при этом на мгновение приоткрывался, терял дистанцию по отношению к себе самому, например при прямом включении, когда вел репортажи из горячих точек, где потом ему приходилось всякого натерпеться. В голове у него уже давно во множестве бродили идеи разных игровых фильмов. Он восхищался работами Алекс, но в то же время она пугала его, например, своим обращением с детьми, которых она, если это ей взбредало в голову, или таскала за собой, или второпях оставляла на чужом пороге, словно это были какие-нибудь декоративные аксессуары и к одному платью они шли, тогда их вешали себе на шею, а к другому – нет, и тогда их спокойно оставляли в шкафу. Дети в ее мыслях занимали меньше места, чем будущие картины.

Каждый день Алекс на автобусе объезжала различные бюро путешествий, отыскивая горящие путевки и дешевые билеты в Лондон, и старалась покупать их постоянно: она летела просто в аэропорт Хитроу, Лондон, или, еще того лучше, – в какой-нибудь отвратительный североамериканский городишко, где жила одна под чужим именем и в полной анонимности на семнадцатом этаже высотного дома, слева и справа от которого высились точно такие же дома. «I have too much identity»,[21] – сказала как-то в одном интервью Луиз Буржуа, которая уехала из Франции в США, и только там смогла начать свою карьеру художницы; свое представление о семье она воплотила в произведении под названием «Nest of five»:[22] пять расположенных рядом коротких трубок, косо срезанных, как стебли роз в вазе, и в каждую из них всунуто по восемь трубок потоньше; все это почему-то напоминало Алекс женские половые органы; при малейшем толчке трубки приходили в движение. Алекс считала, что узнает в этом образе свою семью, а во фразе художницы – саму себя; если Рауль странствовал по всему свету в поисках своего неясного происхождения и возможной предопределенности существования, то у Алекс этого всего был избыток.

Они оба выросли в одном и том же Маленьком Городе; разделенные расстоянием в триста метров по прямой и семью годами жизни, они пробегали по коридорам одной и той же школы, входили в одно и то же школьное здание из стекла; Рауль в семидесятые годы, Алекс – в восьмидесятые; их матери покупали хлеб свой насущный в одной и той же булочной Фуртер, но никогда не были знакомы. Когда они были детьми, перед их глазами открывался одинаковый вид: над Маленьким Городом высилась довольно высокая горная цепь Юра, которая поздней осенью одевалась в туманы, словно эта вуаль была ее необходимым аксессуаром.

Общее воспоминание об этой противной пелене тумана, которая по полгода висела над Маленьким Городом, обнажало их любовь. Туман таял, раскрывая перед Алекс и Раулем узкое пространство, чтобы обнажиться и чтобы вынести наготу других; туман этот соткан был из двух дыханий их общего еженощного сна, во время которого они держались за руки, словно маленькие испуганные дети.

С тех самых пор, когда Алекс вырвалась из родительского дома с серыми оштукатуренными стенами и красными ставнями, она никогда нигде не задерживалась дольше чем на один-два года, чтобы не видеть, как очередное ее пристанище стареет, обрастает вещами и становится родным, как стены квартиры покрываются желтым налетом от сигаретного дыма, как на предметах появляются едва заметные трещины, на полках пылятся никем не читанные книги, а лица соседей худеют, заплывают жиром или, того хуже, остаются неизменными, невзирая на годы, свадьбы и рождение детей. Ибо повсюду, где у тебя заводится дом, ты попадаешь в объятия смерти; она подкарауливает тебя, невидимая, уютно устроившись на мягком диване, и ты засыпаешь в полном согласии, вдвоем с нею, под отчаянное, дикое пение Георга Крайслера, перед телевизором, в девять часов вечера.

Те несколько тарелок, которые были у Алекс, она разбивала сама, не дожидаясь, когда они дадут трещину; и не важно, где это было: в Центре искусств или в обшарпанном пригороде Цюриха.