Петр Катериничев - Странник (Любовь и доблесть)

Ознакомительный фрагмент

Глава 11

– Вам известно, отчего я хотел вас видеть? – Фокий Лукич сидел в дорогущем кресле «президент» и смотрел на Данилова, как барсук из норы. Галстук «Версаче» лежал на круглом животе, словно меридиан на глобусе. Планета «Бокун» плавала в неге покоя и жира, и только брыли щек слегка колыхались в такт произносимым словам да мутные глазки того неопределенного цвета, что называют «грязь с молоком», умно и настороженно стерегли движения визитера.

Олег без приглашения сел на стул, вынул сигареты, вжикнул колесиком зажигалки, вольготно откинулся на спинку, выпустил дым, произнес:

– Милая Лилиана меня информировала. В свойственной ей манере.

Бокун поморщился:

– К сожалению, Лиле порой не хватает такта.

– Именно потому она вам и нужна.

– Да, замены ей нет. Пока. – Бокун пожевал губами. – Вы догадываетесь о причинах э-э-э... нашего грядущего расставания?

– Не вполне.

– Но какие-то мысли у вас есть?

– Чего-чего, а мыслей у меня всегда с избытком.

– Не ерничайте, Данилов. Вы не в том положении.

– Бросьте, Фокий Лукич. Это вы – в положении. – Олег улыбнулся. – В общественном и социальном. И оно порой еще более неудобно, чем беременность.

Нет?

– Хм.

– Кроме приобретенных прав, у вас еще и целый набор никчемных обязанностей. И очень значимых обязательств. Как в любой партячейке.

– При чем здесь партячейка?

– Это я для образности. И давайте закончим преамбулу.

– Преамбулу?

– Вот именно. Вы ведь пригласили меня зачем-то? Версия первая: объявить об увольнении. Позлорадствовать. Распечь эдак по-начальнически, добиться если не покаяния, то хотя бы «поставить на место» – любимое занятие мадемуазель Блудилиной, кстати. Любой богатый человек вряд ли станет тратить на это время.

Но все мы люди и живем эмоциями, если не способны на страсть. Так почему бы не позволить себе пережить такую приятную процедуру: вытурить сотрудника? Мелкая победа или то, что ею кажется, не умаляет самой власти и позволяет почувствовать ее сладость. Пусть приторную, а все же лучше, чем никакую.

Впрочем... У меня есть еще пара версий ваших мотиваций сегодняшнего рандеву, но зачем вас утомлять мудрствованием и злоупотреблять своим временем? День уж больно жаркий. Я хочу сегодня позагорать.

– Хорошо, Олег Владимирович. Вы сами сказали об обязательствах. Начав сотрудничать с нашим холдингом, вы тоже взяли на себя э-э-э... определенные обязательства.

– Это так. И отлично их выполнял.

– Звучит хотя и нескромно...

– Скромность украшает только тех, кто других достоинств не имеет.

– Мы были вами довольны, пока...

– ...пока я писал обзорные статьи о российской экономике и не задевал местечковые кланы и их копеечные интересы.

– Это не местечковые кланы, – повысил голос Бокун, и полное лицо его пошло пятнами. – И интересы, смею вас заверить, далеко не копеечные.

– Да? И кого из здешних олигархов я «поставил на бабки»?

– Ваша ирония неуместна, и вы это сами прекрасно осознаете, Олег Владимирович. Ваша статья в «Зерцале»...

– ...вам понравилась.

Бокун поднес ладони к лицу, провел ими по щекам, вздохнул:

– С вами очень трудно разговаривать.

– Я вам больше скажу, Фокий Лукич, со мною даже рядом находиться непросто.

Особенно таким, как вы.

– Вот как? И почему?

– Я свободен. В истинно русском понимании этого слова. Волен думать и поступать именно так, как хочу и считаю нужным.

– Все люди грешат тем, что оч-ч-чень заблуждаются относительно степени своей свободы. Часто она измеряется даже не толщиной кошелька, а возможностью распоряжаться по своему усмотрению тем, что в нем находится. А у вас... У вас и кошелек тощий, как подвальный кот, и иные возможности скромные. Или я заблуждаюсь?

Олег на секунду задумался:

– Можно сформулировать иначе: вы желаете выяснить, заказали ли мне эту статью? И если заказали, то кто?

– Ну что ж... Вы отличаетесь скорым умом.

– Знаете, в чем ваша беда, Фокий Лукич?

– Нет. Вы поясните?

– Вся ваша беда в том, что я скажу вам сейчас чистую правду, но вы мне не поверите.

– Да?

– У вас иной стереотип мышления.

– Может, это и хорошо? И я могу взглянуть на проблему под другим углом зрения?

– Ваш «угол зрения» определяется даже не количеством обретенной «зелени», а благосклонным кивком тех, у кого вы на «поводке».

– Вы заносчивы и наглы, Данилов.

– Я независим.

– Я вам уже говорил, что любая независимость мнима. И приложу все усилия, чтобы вам это доказать. Вам не кажется, Данилов, что сейчас вы наживаете себе врага? Не самого добродушного, смею вас заверить... Не боитесь? Зачем вам такой враг?

– Нет, не боюсь. У вас нет врагов, господин Бокун. Как и друзей. У вас есть только интересы. В политике, в бизнесе, в околовластной тусовке...

Интересы. Они текучи и непостоянны, а тратить время и силы на борьбу с людьми, что вас эмоционально задели, вы не станете. У вас иной стереотип поведения.

Нет, конечно, вы можете позволить себе роскошь раздавить мелочь мелкую, человеческую козявку... Но я ведь не козявка, Фокий Лукич, и вы это прекрасно понимаете. А наживать себе врага... Зачем вам такой враг?

Лицо Бокуна если и сделалось растерянным, то лишь на долю секунды.

Буквально сразу за тем оно налилось краской и стало похожим на только что сваренный свекольник, разве что паром не исходило!

– Ты... ты... мне... угрожаешь?

– Боже упаси. Просто проигрываю варианты.

– А не боишься доиграться?

– Нет.

– Правильно не боишься! Ты уже доигрался, понял?! Уже! Олег крякнул досадливо:

– Ну вот... А ведь так складно беседовали.

– Складно? Ты, сучий выползок, подставил меня! Меня! Кто тебя надоумил сочинить опус для этого гнилого брехунка?

– Никто.

– Тебе придется сказать, Данилов. Ты прав, здесь вовсе не личное. Здесь интересы! Такие крутые интересы, о которых ты даже не догадываешься! – Бокун замолчал на полминуты, добавил тоном ниже, почти прохрипел, а в голосе его слышались нескрываемые ненависть и страх:

– Ну а если догадываешься, то тем хуже. Для тебя.

– Ой, боюсь, боюсь, боюсь... – скривившись в усмешке, запричитал Олег. – Я коньячку выпью? Для восстановления душевного подъема?

– Я не собираюсь тебя тут потчевать, Данилов.

– Да у меня с собой. – Не дожидаясь приглашения, Олег одним движением достал из сумки плоскую фляжку «Мартеля», открутил пробку. – К тому же хочу закрепить сложившиеся между нами теплые доверительные отношения и переход на «ты». Тебе, Фокий, в карандашницу плеснуть или из горла будешь?

– Прекратите паясничать!

– Хозяин барин. Была бы честь предложена. – Олег сделал глоток, посмаковал. – Способствует нормализации коронарно-мозгового кровообращения, знаете ли.

– "Мартель"?

– Грешен: люблю себя побаловать. – Олег расслабленно откинулся на стуле, обвел взглядом кабинет, закончил:

– Хорошо. Кажется, О'Генри сформулировал: если тебя окружает роскошь, то не важно, кому она принадлежит.

– Ваш О'Генри был всего лишь слюнявый писака и словоблуд. А потому не уразумел смысла этой жизни: кому что принадлежит – это и есть самое важное.

– Каждый в жизни самое важное выбирает сам.

– Как бы не так. Посадить тебя, Данилов, за «колючку» да не покормить с месяцок – что запоешь?

– Это философский выпад или конкретное предложение?

– Это жизнь. А как она для тебя сложится в дальнейшем...

– Блестяще. С божьей помощью. Так и будет.

Некоторое время Бокун сидел в кресле неподвижно. Гнев прошел, красные пятна потускнели, он спросил деловито и вполне миролюбиво:

– Вернемся к нашим делам?

– Как сказал некий герой в одном фильме: «Да какие у нас с вами могут быть дела?»

– Кто вам заказал статью, Данилов?

– Никто. Личная инициатива.

Бокун вновь закаменел лицом, пожевал губами:

– Вы не хотите идти нам навстречу.

– Я же говорил, господин Бокун, я скажу вам чистую правду, но вы мне не поверите.

– Хорошо. Сформулируйте так, чтобы я поверил. Или ответьте на вопрос: зачем вы это сделали?

– Коротко?

– Да как получится.

– По глупости.

– Да?

– Такие, как вы, Фокий Лукич, чувство собственного достоинства считают глупостью, не так?

– Ну-ну, я слушаю.

– Мне надоело читать здешние газеты и смотреть здешний «ящик»... Заказные статьи, заказные передачи...

– В Москве по-другому?

– В Москве так же. И в Берлине, и в Лондоне, и в Нью-Йорке... Кто платит, тот и заказывает музыку.

– Любую, включая похоронную, – ощерился Бокун.

– Не рано ли вам, Фокий Лукич, вспоминать о похоронах? Смотрите, накаркаете.