Джеймс Джойс - Собрание ранней прозы

— Ради нашей свободы, — сказал Давин.

— Со времен Тона и до времени Парнелла, — сказал Стивен, — не было ни одного честного, искреннего человека, который бы отдал вам свою жизнь, молодость, свои чувства — без того, чтобы вы его не предали или бросили в нужде или ославили или променяли бы на кого-нибудь. И ты мне предлагаешь быть с вами. Да пропадите вы все.

— Они погибли за свои идеалы, Стиви, — сказал Давин. — Но придет и наш день, поверь мне.

Поглощенный своими мыслями, Стивен минуту помолчал.

— Душа впервые рождается, — заговорил он задумчиво, — в такие минуты, о которых я тебе говорил. Ее рождение медленно и окутано мраком, оно таинственней, чем рождение тела. Когда же душа человека рождается вот в этой стране, на нее набрасывают сети, чтобы не дать ей взлететь. Ты говоришь мне о национальности, языке, религии. Я постараюсь избежать этих сетей.

Давин выбил пепел из своей трубки.

— Слишком заумно для меня, Стиви, — сказал он. — Но родина — это для человека на первом месте. Ирландия прежде всего, Стиви. Поэтом или мистиком ты можешь быть потом.

— Знаешь, что такое Ирландия? — спросил Стивен с холодной яростью. — Ирландия — это старая чушка, что жрет своих поросят.

Давин поднялся с ящика и направился к играющим, грустно покачивая головой. Но через минуту грусть у него уже прошла, и он с жаром принялся спорить о чем-то с Крэнли и двумя игроками, которые закончили партию. Они уговорились сыграть вчетвером, причем Крэнли настаивал, чтобы играли его мячом. Ударив им два-три раза о землю, он сильно и ловко послал мяч в конец площадки, откликнувшись на донесшийся стук:

— Душу твою!

Стивен стоял рядом с Линчем, пока счет не начал расти; потом дернул Линча за рукав, предлагая уходить. Линч подчинился со словами:

— Поелику трогаем, как выражается Крэнли.

Стивен улыбнулся скрытому выпаду. Они прошли снова через сад и, миновав холл, где трясущийся швейцар прикалывал объявление на доску, вышли наружу. У подножия ступеней они остановились; Стивен извлек пачку сигарет и предложил спутнику закурить.

— Я знаю, ты без гроша, — сказал он.

— Ах ты, желтый наглец! — ответил Линч.

Это вторичное доказательство высокой культуры Линча вновь вызвало улыбку Стивена.

— Счастливый день для европейской культуры, — сказал он, — когда тебе пришла идея ругаться по-желтому.

Они закурили и пошли направо. После паузы Стивен заговорил:

— Аристотель не дает определений сострадания и страха. А я даю. Я считаю…

Линч остановился и бесцеремонно прервал его:

— Будет! Не желаю слушать! Тошнит. Мы вчера вечером с Хораном и Гоггинсом напились по-желтому.

Стивен продолжал:

— Сострадание — это чувство, которое останавливает разум в присутствии всего значительного и постоянного в людском страдании и соединяет нас с тем, кто страдает. Страх — это чувство, которое останавливает разум в присутствии всего значительного и постоянного в людском страдании и соединяет нас с тайной его причиной.

— Повтори, — сказал Линч.

Стивен медленно повторил определения.

— На днях в Лондоне, — продолжал он, — молодая девушка села в кеб. Она ехала встречать мать, с которой не виделась много лет. На углу какой-то улицы оглобля повозки вдребезги разбивает окно кеба. Длинный и острый как игла осколок разбитого стекла пронзает сердце девушки. Она умерла на месте. Репортер называет это трагической смертью. Это неверно. Согласно моим определениям, эта смерть не будит чувств сострадания и страха.

— Чувство трагического, по сути дела, — это лицо, обращенное в обе стороны, к страху и к состраданию, и обе эти стороны — его фазы. Ты заметил, я использую слово останавливает. Этим я указываю, что трагическая эмоция статична. Верней, статична драматическая эмоция. Чувства, возбуждаемые неподлинным искусством, это кинетические чувства, каковы желание и отвращение. Желание нас толкает овладеть, приблизиться; отвращение — бросить и отойти. Это кинетические эмоции. Искусства, что вызывают их, — порнография и дидактика — стало быть, неподлинные искусства. Таким образом, эстетическое чувство (я пользуюсь общераспространенным термином) статично. Мысль останавливается, поднявшись выше желания и отвращения.

— Ты говоришь, искусство не должно возбуждать желания, — сказал Линч. — А я ведь тебе рассказывал, что я как-то в музее написал карандашом свое имя на заднице Венеры Праксителя. Это что, не желание?

— Я имею в виду нормальные натуры, — сказал Стивен. — Ты еще мне рассказывал, как ты жрал коровий навоз в этой чудесной своей кармелитской школе.

Линч снова заржал визгливо и потер в паху руки, не вынимая их из карманов.

— Было, было такое! — воскликнул он.

Повернувшись к спутнику, Стивен на секунду глянул ему прямо в глаза. Линч, перестав смеяться, встретил этот взгляд присмиренно. Длинная, узкая, сплюснутая голова под кепкой с длинным козырьком напоминала какое-то пресмыкающееся с капюшоном. Глаза тоже напоминали пресмыкающееся своим тусклым блеском и неподвижностью. Но в этот миг в их присмиревшем, настороженном взоре светилась крохотная человеческая точка, окно съежившейся души, изъязвленной и самоожесточившейся.

— Что до этого, — сказал Стивен, как бы вежливо оговариваясь, — все мы животные. И я тоже.

— Это точно, — сказал Линч.

— Но сейчас мы в мире духовного, — продолжал Стивен. — Желание и отвращение, вызываемые неподлинными эстетическими средствами, не являются эстетическими эмоциями не только потому, что они кинетичны по характеру, но и потому, что они всего-навсего физические. Наша плоть сжимается, когда ее что-то страшит, и отзывается на присутствие желанного непроизвольной реакцией нервной системы. Наши веки закрываются сами, прежде чем мы сознаем, что мошка может попасть в глаз.

— Не всегда, — критично заметил Линч.

— Точно так же, — продолжал Стивен, — твоя плоть отозвалась на присутствие обнаженной статуи, но это, повторяю, непроизвольная реакция нервной системы. Красота, выраженная художником, не может пробудить в нас ни кинетической эмоции, ни чисто физического ощущения. Она пробуждает или должна пробуждать, порождает или должна порождать эстетический стасис — идеальное сострадание или идеальный страх, — стасис, который возникает, длится и наконец разрешается в том, что я называю ритмом красоты.

— А это что такое? — спросил Линч.

— Ритм, — сказал Стивен, — это первое формальное эстетическое соотношение частей друг с другом в любом эстетическом целом, или же отношение эстетического целого к его части или частям, или же отношение любой части эстетического целого ко всему целому.

— Если это ритм, — сказал Линч, — тогда дай мне услышать, что ты называешь красотой. И, пожалуйста, учти, что хотя я и поедал навозные лепешки, но преклоняюсь я исключительно перед красотой.

В знак одобрения Стивен приподнял кепку. Потом, слегка покраснев, взял Линча за рукав его твидовой куртки.

— Мы правы, — сказал он, — а другие ошибаются. Говорить об этих вещах, пытаться постичь их природу, а постигнув — медленно, упорно, смиренно пытаться выразить, заново извлечь из грубой земли или из того, что она дает, из звука, формы и цвета, этих врат темницы нашей души, — образ красоты, которую мы постигли, — вот что такое искусство.

Они приблизились к мосту через канал и, повернув, пошли под деревьями. Грязно-серый свет, отражающийся в почти недвижной воде, запах мокрых веток над головами — казалось, все восставало против течения мыслей Стивена.

— Но ты не ответил на мой вопрос, — сказал Линч. — Что такое искусство? Что такое красота, которую оно выражает?

— Да это же было самым первым определением, которое я тебе дал, сонноголовое ты ничтожество, — сказал Стивен. — Я тогда еще только начинал продумывать эти вещи для себя. Помнишь тот вечер? Крэнли еще разозлился и стал нам расписывать, какой бекон в Уиклоу.

— Помню, — сказал Линч. — Он все нам без конца плел про этих хреновых треклятых свиней.

— Искусство, — сказал Стивен, — это организация человеком вещей чувственных или интеллигибельных с эстетической целью. О свиньях ты помнишь, а вот это забыл. Безнадежная вы парочка, ты и Крэнли.

Обратив гримасу к серому неприветливому небу, Линч отвечал:

— Если я должен слушать твою эстетическую философию, так дай мне еще сигаретку, по крайней мере. Меня она не волнует. Меня даже бабы не волнуют. Провались вы все к дьяволу. Хочу работу на пятьсот фунтов в год. Ты ж мне ее не достанешь.

Стивен протянул ему пачку сигарет. Линч вынул последнюю там оставшуюся и сказал кратко:

— Продолжай.

— Как утверждает Аквинат, — сказал Стивен, — прекрасно то, восприятие чего нам приятно.