Корреа Эстрада - Дом с золотыми ставнями

Вот моя жизнь, вся она лежала на карте Атлантики передо мной, вся моя жизнь, – на пять иных хватило бы ее. Я не находила в ней ничего, чего приходилось бы стыдиться. По мере своих сил я блюла в ней равновесие справедливости, – и кто знает в жизни толк, тот меня поймет. И вот от меня потребовалось решить, как ее продолжить. Так как же быть, о Йемоо?

Скрипнули доски, отворилась дверь. Это старина Скелк появился с подносом.

Положительно, он принимал меня как саму королеву.

– Что невеселы, мэм? От родни плохие вести?

– Нет, Джаспер. У меня самой дела, можно сказать, из рук вон плохи.

– Быть того не может, мэм! Даже если дело и плохо, все равно ненадолго. Вы, сказать не в обиду, женщина такая боевая, со всем справитесь. И мы пособим, вот вам крест! Хоть хозяева – они в вас души не чают, хоть даже и я, старый, простите, хрыч.

– Да неужто, старина?

– Как иначе, мэм? Мы ведь перед вами в долгу. Грех было бы не помочь, если у вас проруха какая.

Вот так он стоял, приземистый, коренастый, лицо все в морщинах, как пустой кошелек, в котором не завалялось ни единой монеты, и кожа такая же дубленая, как у кошелька. Любо было его слушать – говорил старик точь-в-точь как йоркширские арендаторы Митчеллов, обстоятельно и ясно, а самое главное – до того от души, что не успела я ему сказать спасибо на добром слове, как вдруг у меня в голове будто искру вышибло… Ну да, всегда так бывает: о чем-то думаешь, думаешь, без конца, а когда что-то приходит в голову, это всегда оказывается вдруг. Старину боцмана я чуть не задушила от радости: "Скелк, дружище, ты ведь вправду можешь так выручить! Дай только обмозговать все получше, а потом я расскажу все, что затеяла".

Тот прямо расцвел.

– Будьте покойны, мэм. Я, ежели надо, так совру – комар носа не подточит.

Жаль, я не посмотрела на себя в зеркало. Я, наверно, сияла не хуже старика.

– Тебе не придется даже врать, старина! Но шутку мы состряпаем знатную, и кое-кому станет тошно.

В тот же день в самое жаркое послеобеденное время в задней гостиной собрался военный совет. Была вся семья в сборе, оба Мэшема и Скелк. Флавия подала приборы и кофе.

Я взяла слово.

– Здесь все свои, и говорить можно открыто. Нам надо обсудить некоторые вещи, касающиеся семейства Лопес. То, что мы числимся на Кубе беглыми, вы знаете. Это одно, и это было бы еще полбеды. Другое – и мы этого не стыдимся – мы симарроны, бунтовщики, мамби, как там ни назови. В одной нашей проделке господа англичане участвовали, а за нами числится много подобных вещей. Третье: человек, который в качестве жандармского чина преследовал нас на Кубе, по странному повороту судьбы, в настоящий момент является членом нашей семьи. Это жандармский капитан Федерико Суарес, отец доньи Сесилии.

Невольно англичане повернули головы в сторону Сили, сидевшей прямо и неподвижно.

– За похищение девицы капитан, конечно, имеет на нас зуб. Но есть другая причина, по которой он нас преследует. Мы с доном Федерико давние знакомые, и одно время – когда была его невольницей – я грела его постель. Он хочет меня туда вернуть.

Сеньор Суарес имеет на Ямайке кое-какие торговые дела. Порт-Рояль невелик, и он обнаружил и сбежавшую дочку с зятем, и нас заодно. Он только не знает до сих пор, что Энрике Вальдес мой сын, и слава богу. Но скандал он все же устроил.

– Но ведь все обошлось? – спросил сэр Джонатан.

– Как бы не так! Документы-то у нас настоящие, да ведь Куба и Ямайка слишком близко. Капитан о нас по долгу службы знает больше, чем другие, имеет связи и может добиться нашей выдачи.

– Так чего ж вы сидите? – подскочил Скелк. – Тягу надо давать!

– Нет, старина! – отвечала я ему. – Довольно мы от него побегали, хватит.

Капитан предложил мне заплатить отступного собой и снова пойти к нему в наложницы. Но это у него не выйдет.

– Что ты хочешь делать и при чем тут наш боцман? – спросил недоуменно Санди.

Я подняла руку:

– И до Скелка дело дойдет. А теперь припомните: кому что говорит имя Кандонго?

– Что за вопрос, – буркнул Филомено. – Я его видел с месяц тому назад, когда навещал Чиниту.

– Вот-вот! А помните, ребятки, откуда он сбежал?

– Из инхенио дона Федерико в Санта-Кларе, – ответил, припомнив, Факундо.

– А почему он сбежал, помнишь?

– Потому что сеньор повадился валять его в постель вместо бабы, а потом отдал для таких же развлечений доверенному майоралю в Пласетасе. Из Пласетаса и удрал портняжка.

– Точно! Его имя – Ноэль Кандонго. Но когда я жила в господском доме в Гаване, он носил юбку и звался Линдой.

Новость эта произвела впечатление разорвавшейся бомбы.

Первым опомнился Энрике.

– Черт возьми, – вымолвил он, – а я-то думал, чего это он порой бывал таким приветливым?!

Сесилия молчала, прикусив губу. Скелк замысловато выругался вслух: до старика дошло, что в компании кисейных барышень не было.

– Значит, он у тебя, Касси, на крючке, – подытожил сэр Джонатан. – Ты подумала уже, как все лучше обставить?

Очень даже хорошо я об этом подумала.

– Знаете, что на восемь вечера у меня с ним назначено свидание в гостинице "Розмари"?

Ах, вы не знаете гостиницы "Розмари"? Это что-то среднее между отелем и борделем.

Держу пари, что Скелк был бы не прочь туда прогуляться. Свидетелем он будет отличным… лишь бы не набрался слишком пьян.

А в восемь вечера стояли плотные сумерки, и прислуга в гостинице разносила зажженные свечи в трехсвечниках. Черный коридорный докладывал капитану Суаресу, который мерил шагами просторную комнату своего номера:

– Сэр, к вам какая-то цветная женщина.

– Зови, – бросил он коротко. – Эй, погоди! Что за шум и визг в комнате напротив? Их нельзя утихомирить?

– Никакой возможности, сэр, – развел руками лакей. – Там моряк с английского купца, с девочками – гуляет! Хозяин не хотел его сперва пускать наверх, а тот возьми да и высыпи горсть серебра. Ну, хозяин его и пустил, и номер дал какой попросил. Его…

– Ладно, хватит, – оборвал его капитан. – Иди, зови ту негритянку, живо.

Коридорный метнулся бегом. Из-за соседней двери доносились визг и хихиканье, ясно говорившие, что моряк не скучал. Конечно же, это был Скелк с двумя разбитными девицами, подобранными неподалеку. А в смежной с номером капитана комнате тихо, как мыши, сидели мы втроем: Санди, сэр Джонатан и я, и все нам было слышно превосходным образом.

Вот прошуршали мимо накрахмаленные юбки, открылась и закрылась дверь. Минуту или две мы ждали – и вдруг тишина как будто взорвалась: крики, ругань, грохот разбитого стекла и пронзительный визг.

– Караул, помогите! Мой миленький меня бьет! Миленький, за что ты сердишься, никого, кроме тебя, ей-богу!

Крики стали громче: капитан открыл дверь и попытался выставить кого-то из комнаты. Это ему не удавалось. Вопли перешли в рыдания:

– Противный, ну почему ты меня гонишь? Ты сам меня звал!

По коридору уже стучали каблуки, сбегались к месту скандала слуги и любопытствующие. Вот грохнула дверь наискосок, и продребезжал среди гвалта и шума хмельной и развязный голос Скелка:

– Эй, мистер, нельзя же так с бабой, будь она распоследняя потаскушка! Молли, Пэт, ну-ка, свечку сюда, посмотрим, разберемся, за что это мистер обижает подружку! Ежели хорошенькая, то пусть ее идет…

В это время, видимо, появилась свечка, Гром сменился взрывом смеха на фоне жалобных всхлипываний:

– Миленький, какой же ты противный! Ты меня любил, ты подарочки дарил, а теперь видеть не хочешь!

Тихонечко мы приоткрыли дверь и выскользнули в темноту. Света единственно сальной свечи хватало лишь на то, чтобы озарить державшего ее торжественного, принаряженного Скелка, растерянного, дрожащего от ярости капитана и груду пышных оборок у его ног, и груда эта истошно голосила:

– Ну за что меня так, ей-богу, ни на кого кроме…

– Кто это? – спросил шепотом сэр Джонатан.

– Тони Стетсон. Его знают как облупленного в припортовых кварталах. Служит в заведении Паркеров. Не лодырь, трезвенник и честнейший парень, но одна беда: не родился бабой. Я еще утром навела справки: давно знаком с сеньором. Но тот, похоже, не обрадовался старому приятелю.

С солеными шуточками бедолагу подняли – ему досталось здорово – и помогли уйти.

Толпа расходилась – только Скелк с подружками стоял у своей двери, держа свечу, когда из своего темного наблюдательного пункта двинулась по направлению к освещенному кругу.

Капитан смотрел на меня с безнадежной тоской в глазах.

– Проклятая! – прошептал он, – ах, проклятая!

Жестом я приказала удалиться Скелку, что он не замедлил сделать, прихватив обеих девочек и с треском захлопнув дверь. Стало темно.

– Поговорим, сеньор?

Федерико молча открыл дверь в свою комнату. Молча закрыл ее вслед за мною и зажег свечу от курительного фитиля.

– Дон Федерико, – спросила я, – можно считать, что мы квиты?