Первая в списке - Виткевич Магдалена

Я твердо решила, что сделаю все, чтобы мой бывший жених об этом не узнал. Это был мой ребенок. И только мой. Никто не будет иметь права забрать его у меня.

Гданьск, 24 августа, дом

Любовь. Интересно, что важнее – любовь или дружба? Любовь иногда проходит, а дружба… Я все время обманываюсь, что дружба остается навсегда. И даже после двадцати лет остается, только иногда девается куда-то. Главное, наверное, дети. Для меня вы всегда были на первом месте. Вы моя сбывшаяся мечта. Мужчины то есть, то их нет… а дети всегда есть. Кусок тебя в более совершенном человеке.

– Боже, ты была беременна! – Карола испуганно смотрела на меня. – Что с ним случилось? С этим ребенком? Господи, он, наверное, моего возраста!

– Когда у тебя день рождения?

– Летом.

– У меня срок был на апрель. На двадцатое апреля.

– Что было дальше? Где ребенок? Это значит, что у меня еще есть брат или сестра?

Какое-то время я сидела молча. Закурила сигарету. Снова моя квартира наполнилась дымом. Черт, я должна резко завязать с этим делом. У моей подруги не было возможности бросить курить. У меня такая возможность еще есть.

Эти события глубоко засели в моей голове и в моем сердце, хотя я ни за что не хотела вспоминать о них.

То, что произошло потом, наверное, совсем изменило мое восприятие мира. Мне было двадцать пять, через несколько месяцев я должна была стать мамой и в принципе чувствовала, что на самом деле только это и есть любовь. Я знала, что буду любить ребенка всегда. А еще я знала, что по крайней мере несколько первых лет жизни этого маленького существа я буду для него самым главным человеком. Мне тогда очень, очень была нужна любовь. Я хотела быть для кого-то самой важной и еще хотела, чтобы кто-то любил меня. Просто любил такой, какая я есть.

– Что было дальше? Я хочу знать, что случилось потом. Почему ты здесь и почему ты такая…

– Какая? – спросила я.

– Строгая, что ли, резкая, сухая… хотя… после вина ты вроде как в норму пришла. И я начинаю понимать, почему мама дружила с тобой.

Я рассмеялась. Действительно, пришла в норму. Под влиянием алкоголя я сбрасывала броню, поэтому чаще я пила одна. Мало кто знал меня с этой стороны, с нормальной.

Все указывало на то, что я была беременна. Я начала собирать все кусочки своей головоломки. Еще раз взяла тест в руки. И еще раз прочитала инструкцию.

Положительный результат: беременность.

Если в контрольном окошке (С) и в тестовом окошке (Т) появились линии (даже если одна из линий слабо выражена), это означает, что вы беременны.

…Да нет, не слабо выраженная, а четкая двойная сплошная, которую я пересекла по жизни, за что мне полагался приз…

Я даже не заметила, когда в дверях появилась бабушка. Дрожащей рукой я протянула ей тест. Она вопросительно посмотрела на меня, а потом обняла, как маленькую девочку. Когда мы сели за стол, за чаем с малиновым соком она спросила только о том, что я собираюсь делать. Она была, пожалуй, самой большой и самой умной феминисткой из всех, кого я знала. Совершенно не воинственной. Разумной.

– В жизни всякое бывает, – сказала она, – но что бы ты ни решила, я всегда буду с тобой и поддержу тебя. Да, и еще: все это останется между нами.

– Бабушка, решение есть только одно, – объявила я строго. – И оно мое. Я буду рожать.

– Хорошо. Тогда тебе нужно к врачу. Какая у тебя неделя?

Я пожала плечами. И начала считать. Последний раз мы были близки, кажется, месяц назад, а может, и два. Вообще-то, он избегал меня. Но наверняка у нас с ним было в июле, сразу после его дня рождения.

– Я не знаю. Наверное, уже второй месяц. Может, третий…

Бабушка покачала головой.

– Ты не очень хорошо вела себя в последнее время, дитя мое. Еда черт знает какая, стрессы, нервы. Да ладно, ладно, не переживай. Завтра я попрошу Данусю поискать хорошего доктора.

У меня в голове миллион вопросов и сомнений, но между тем я просто хотела жить. Жить и наслаждаться мыслью, что самое худшее позади. Что пусть боль в сердце осталась, но теперь я не одна с этой болью. Теперь мне кажется, что моя реакция была по крайней мере странной: меня бросили, а я счастлива, что осталась с брюхом.

– Ты должна рассказать Петру.

– Никогда, – решительно запротестовала я.

В одном я была уверена. Петр не узнает о том, что продолжает иметь ко мне хоть какое-то отношение. Это был исключительно мой ребенок. И я действительно не хотела, чтобы мой бывший жених решал его судьбу. Бабушка только вздохнула. И пообещала, что ничего не станет делать без моего согласия.

– Он так и не узнал? – тихо спросила Карола.

– Нет. Ни он, ни Патриция.

– Ну это не совсем справедливо с твоей стороны, – сказала она с упреком.

– А он был справедлив со мной? Зачем мне нужен был тот, на кого я тогда и смотреть не могла? Зачем мне было сообщать ему о чем-то, что делало меня счастливой? Я действительно не хотела, чтобы он лишил меня этого. Не думаю, что он вообще стал бы претендовать на что-либо… но все же… я не могла рисковать.

– Это эгоистично.

– Согласна.

– Где он сейчас?

Я закурила еще одну сигарету. Карола больше не обращала внимания на дым. Она сидела уставившись в меня карими глазами Петра.

Моя мама, конечно, узнала о беременности. В своей наивности она думала, что, как только я скажу ему о ребенке, Петр тут же вернется ко мне. Однако глава под названием «Петр» в книге моей жизни была прочитана и закрыта. Я жалела только о тех годах, которые мы провели вместе. Интересно, когда эмоции утихнут и я смогу спокойно рассказать моему ребенку, кто был его отец? Иногда я ловила себя на том, что уже подходила к телефону, чтобы позвонить Патриции. Когда-то она была первым человеком, который узнал бы о моей беременности. Она, наверное, даже пошла бы со мной в ванную и проверила, правильно ли я делаю этот тест. Но теперь я уже не могла ей звонить. Я осталась одна.

Бабушка сходила с ума. В положительном смысле. Нашла для меня гинеколога и сама пошла к нему вместе со мной. Точно верный муж и отец, ждала она – то сидя под дверью кабинета, то прогуливаясь по коридору поликлиники.

– Восьмая неделя! – сказала я, когда вышла. В руке я держала распечатку УЗИ. – Плановый срок двадцатого апреля. – Я улыбнулась. Тогда впервые за долгое время я почувствовала себя счастливой.

Теперь я считаю себя глупой, безответственной. Я вообще не задумывалась над тем, на что буду жить. У меня не было ни работы, ни мужа, а отцу ребенка, от которого могла бы получить алименты, я совсем не хотела о нем рассказывать. Возможно, я воспринимала эту беременность как искру надежды в моей не слишком счастливой жизни? Я не допускала мысли, что эта искра может погаснуть. Бабушка защищала меня как сокровище. Теперь я думаю, что ей стоило бы меня тогда как следует встряхнуть, да так, чтобы я вернулась в реальность. Потому что сама я пребывала в странной эйфории беременности, в которую я резко поднялась прямо с самого черного дна.

– Дай мне поговорить с ней, – несколько раз слышала я своего отца.

– Ладно, поговори. Только помни: сейчас ее нельзя волновать. Она и так уж вся на нервах.

Так и получилось: никто меня не расстраивал. Кроме бабушки, которая уж расстроила, так расстроила. Но, прежде чем это сделала, она успела переписать на меня дом в Оливе.

– Дорогая, я уже старая. Неизвестно, сколько мне осталось времени небо коптить. Ты молодая, скоро вас будет двое, я бы хотела немного подстраховать вас…

– Бабушка, ты к чему клонишь?

– Я договорилась с нотариусом. Хочу переписать дом на тебя. Помни: дом твой, и ты решаешь, что с ним и как: захочешь – продашь, твое дело. – Она посмотрела мне в глаза. – У меня продать не получится – у меня к этому дому чувства. Здесь я родилась, твоя мама тоже здесь играла. Но я не хочу, чтобы он стал обузой для тебя, если продашь – не обижусь.