Ахмед Рушди - Сатанинские стихи

Был час отлива, когда Шествие Аиши спустилось по аллее возле Праздничной Гостиницы, чьи окна были полны женами кинозвезд, щелкающими своими новенькими полароидами, — когда паломники почувствовали, что городской асфальт стал шершавым и смягчился в песок, — когда они засеменили по плотной россыпи гниющих кокосовых орехов брошенных сигаретных пачек лепешек пони неразлагающихся бутылок фруктовых очистков медуз и бумаги, — к коричневому песку, над которым склонились высокие кокосовые пальмы и балконы роскошных блочных домов с видом на море, — мимо команд молодых людей, мускулы которых были столь рельефны, что казались уродливыми, и которые исполняли гимнастические искривления всех мастей, в унисон, подобно убийственной армии балетных танцоров, — и мимо пляжных парикмахеров, клубменов и семей, пришедших подышать свежим воздухом или совершать деловые контакты или рыться в песке ради мусора себе на пропитание, — и уставились, впервые в жизни, на Аравийское море.

Мирза Саид смотрел на Мишалу, поддерживаемую двумя деревенскими жителями, ибо у нее больше не было сил стоять самостоятельно. Аиша находилась возле нее, и Саиду казалось, что пророчица необъяснимым образом проступает сквозь умирающую женщину, что вся яркость Мишалы выпрыгнула из ее тела и приняла эту мифологическую форму, оставляя скорлупу умирать. Потом он рассердился на то, что позволил себе тоже заразиться сверхъестественностью Аиши.

Жители Титлипура согласились следовать за Аишей после долгого обсуждения, в котором она, по их настоянию, не участвовала. Здравый смысл подсказывал им, что будет глупо поворачивать обратно, когда они уже пришли и первая цель находится у них в поле зрения; но новые сомнения в умах крестьян иссушали их силы. Создавалось впечатление, что неуверенность эта появляется из некой созданной Аишей Шангри-Ла, потому что теперь, когда они просто шагали позади нее скорее, чем следовали за нею в истинном смысле слова, они, казалось, старели и заболевали с каждым сделанным шагом. Когда они увидели море, они были хромой, шатающейся, ревматичной, лихорадочной, красноглазой толпой, и Мирза Саид гадал, многие ли из них пройдут последние ярды до кромки воды.

Бабочки оставались с ними, высоко над головами.

— Что теперь, Аиша? — обратился к ней Саид, охваченный ужасной мыслью, что его возлюбленная жена может умереть здесь, под копытами покатушечных пони[2053] и взглядами торговцев соком сахарного тростника. — Ты привела нас всех к краю гибели, но вот он, неоспоримый факт: море. Где теперь твой ангел?

С помощью крестьян она поднялась на незанятую тхела[2054] возле киоска с прохладительными напитками и не отвечала Саиду до тех пор, пока не смогла взглянуть на него сверху вниз со своего нового насеста.

— Джибрил говорит, что море подобно нашим душам. Когда мы открываем их, мы можем двигаться сквозь них к мудрости. Если мы можем открыть свои сердца, мы можем открыть и море.

— Разделение было настоящим бедствием здесь, на земле,[2055] — хмыкнул он. — Довольно много парней умерло, тебе стоило бы помнить. Думаешь, в воде будет иначе?

— Шш, — Аиша внезапно приложила палец к губам. — Ангел уже рядом.

Было, в общем-то, удивительно, что, после привлечения к себе такого внимания, марш собрал на пляже толпу, которую можно было назвать в лучшем случае умеренной; но власти приняли много мер предосторожности, закрывая дороги, перенаправляя движение; поэтому на берегу находилась едва ли пара сотен зевак. Не о чем волноваться.

Что было странно — что очевидцы не видели бабочек или того, что они сделали дальше. Но Мирза Саид явственно наблюдал, как огромное пылающее облако пролетает над морем; пауза; парение; и неясные формы принимают облик колоссального существа, сияющего гиганта, целиком построенного из крошечных бьющихся крылышек, протянувшихся от горизонта до горизонта, заполоняя небо.

— Ангел! — воззвала Аиша к паломникам. — Теперь вы видите! Он был с нами всегда. Теперь вы верите мне?

Мирза Саид созерцал возвращение к пилигримам абсолютной веры.

— Да, — рыдали они, прося у нее прощения. — Джибрил! Джибрил! Йа-Аллах.

Мирза Саид предпринял последнее усилие.

— Облака принимают множество форм, — кричал он. — Слоны, кинозвезды, что угодно. Смотрите, оно изменяется даже теперь.

Но никто не обращал на него внимания; они взирали, исполненные изумления, ибо бабочки нырнули в море.

Крестьяне голосили и танцевали от радости.

— Разделение! Разделение! — орали они.

Кто-то из зрителей поинтересовался у Мирзы Саида:

— Эй, господин, из-за чего они так распалились? Мы ничего не видим.

Аиша двинулась к воде, и вслед за нею — Мишала, влекомая двумя помощниками. Саид подбежал к ней и попытался отбить ее у селян.

— Отпустите мою жену. Немедленно! Будьте прокляты! Я — ваш заминдар. Пустите ее; уберите ваши грязные руки!

Но Мишала шепнула:

— Они не сделают этого. Уходи, Саид. Ты закрыт. Море открывается только тем, кто открыт.

— Мишала! — вопил он, но ноги ее уже были мокры.

Едва Аиша ступила в воду, крестьяне бросились бежать. Те, кто не мог, запрыгивали на спины тех, кто мог. Держа на руках младенцев, титлипурские матери мчались вглубь моря; внуки поднимали бабушек на плечи и спешили навстречу волнам. Не прошло и минуты, как вся деревня окунулась в прибой, плескаясь, опрокидываясь, поднимаясь, неуклонно двигаясь вперед, к горизонту, ни разу не обернувшись назад, к берегу. Мирза Саид тоже вошел в воду.

— Вернись, — умолял он жену. — Ничего не происходит, вернись.

У края воды стояли госпожа Курейши, Осман, сарпанч, Шри Шринивас. Мать Мишалы опереточно рыдала:

— О дитя мое, дитя мое. Что же будет?

Осман ответил:

— Когда станет ясно, что чудес не случится, они повернут обратно.

— А бабочки? — проворчал Шринивас. — Чем были они? Нелепой случайностью?[2056]

И тут до них дошло, что крестьяне не вернутся.

— Они почти все уже прошли свою глубину, — молвил сарпанч.

— Сколько из них умеет плавать? — спросила, всхлипнув, госпожа Курейши.

— Плавать? — вскричал Шринивас. — С каких это пор деревенщины умеют плавать?

Они кричали, словно находились в миле друг от друга, прыгали с ноги на ногу, их тела рвались войти в воду, сделать хоть что-нибудь. Казалось, что они танцуют в огне.[2057] Командир полицейской команды, отправленной вниз для управления толпой, подошел, когда Саид выбрался из воды.

— Что происходит? — полюбопытствовал офицер. — Что за волнения?

— Остановите их, — Мирза Саид, задыхаясь, указал в сторону моря.

— Они злоумышленники? — спросил полисмен.

— Они хотят умереть, — ответил Саид.

Слишком поздно. Крестьяне, чьи головы еще поплавками покачивались вдали, достигли края шельфа. Практически одновременно, не предпринимая никаких видимых попыток спастись, они погрузились под воду. В единый миг все Пилигримы Аиши исчезли из виду.

Ни один из них не появился вновь. Ни одна задыхающаяся голова или мечущаяся рука.

Саид, Осман, Шринивас, сарпанч и даже заплывшая жиром госпожа Курейши бросились в воду, вопя:

— Боже милостивый; сюда, кто-нибудь, на помощь!

Человеческие существа, столкнувшись с опасностью утонуть, сражаются с водой. Это просто противно человеческой природе — кротко шагать вперед, пока море не поглотит тебя. Но Аиша, Мишала Ахтар и титлипурские крестьяне погрузились в морскую гладь; и никто их больше не видел.

Госпожа Курейши была извлечена полицейскими на берег — с синим лицом, с легкими, полными водой, и нуждающаяся в поцелуе жизни.[2058] Османа, Шриниваса и сарпанча вытащили чуть позже. И лишь Мирза Саид Ахтар продолжал нырять, все дальше и дальше в море, все дольше и дольше оставаясь под водой; пока его тоже не выловили из Аравийского моря, изможденного, больного и ослабевшего. Паломничество закончилось.

Мирза Саид пробудился в больничной палате, чтобы обнаружить мужчину из уголовного розыска[2059] рядом со своей койкой. Власти рассматривали возможность задержать оставшихся в живых членов экспедиции Аиши в связи с попыткой нелегальной эмиграции, и детективов проинструктировали послушать их истории прежде, чем у них будет шанс посовещаться.

Вот показания титлипурского сарпанча, Мухаммед-Дина:

— Когда я совсем выбился из сил и решил, что наверняка погибну в этой воде, я увидел все собственными глазами; я увидел, что море разделилось, словно волосы под расческой; и они все были там, далеко, они уходили прочь. Она была там тоже, моя жена, Хадиджа, которую я любил.

Вот что Осман, воловий мальчик, поведал детективам, ужасно смущенным показаниями сарпанча: