Тимур Зульфикаров - Земные и небесные странствия поэта

И у невинных дымных хат невинно тополи стоят

Помилуй Отче помяни Христов колодезь насади

И иииии

Бадьей ледовых жемчугов осыпь семью нагих кустов

Но ты один невинный снег

Но ты один невинный брег

Блаже!

…Поэт уже спал, опьянел, улетел…

Он уснул прямо в моем кресле у камина…

…Ночь…

Метель неистовая, прощальнозимняя треплет, наклоняет, гнет, гнетет дом мой…

Я пошел на второй этаж в свой кабинет, который теперь стал нашей с Анной спальней и уснул…

Я люблю спать в метель… Кажется, что она тебя уносит, затуманивает, убаюкивает, и ты зарываешься в глухое одеяло, как в детстве, и кажется, что это беспомощное одеяло упасет, убережет тебя от метели, и она заберется всюду и пройдет чрез все щели дома, но не пройдет чрез твое одеяло…

Тут гнездо нетронутое, заветное, сокровенное… ты лежишь, как яйцо в птичьем гнезде…

О, ночной Господь мой… Властитель снов моих…

…В метель всегда мне сны снятся… особенно ранним утром… это полусон-полуявь-полуреальность, и я могу туманно глядеть в сон свой и даже управлять им что ли, что ли… Сны-фильмы, что ли…

Но этот страшный сон был…

Я опять видел мой фан-ягнобский Водопад самоубийц, и Гуля Сарданапал не сидела у подножья пылящего алмазного Водопада, а летела в нем с чудовищной высоты, как та одинокая рыба-форель, что попала в корзину мою!..

И вдруг повеяло снегом ледяным, альпийским ветром, и исполинский циклопический Водопад на бегу, налету оледенел и стал застывшим Ледопадом прозрачным!..

А Гуля! моя тихая, покорная Гуля застряла во льду прозрачном Водопада, как рыба в несметном недвижном аквариуме… (как змея Эфа за стеклами?)

И она пыталась выбраться изо льда, но еще более сковывалась льдами летучими, хрустальными, бегучими…

И она маялась во глубине несметного Ледопада, и она беспомощно, беззащитно махала мне обледеневающими руками, как в гигантском, застрявшем между небом и землей, лифте прозрачном, и что-то шептала: “Алик, Алик, Алик… не возвращайся…”

И она не звала меня, не манила, а прощалась…

Потому что, если покойники зовут тебя — значит твой срок близок…

Но она это знала…. она и оттуда любила меня и не манила, не звала, не завлекала, а просто тщилась, маялась, жалела меня, прощалась…

И махала из несметного Ледопада обледенелыми руками, как крыльями…

…И тут я проснулся и понял, почему снег и ледяной ветер объяли мой дальный Водопад…

Это от бешеного ветра и метели форточка отлетела, открылась, и несло, несло, мело в мой сонный кабинет, и на мою сонную постель, и в сон мой предутренний, распахнутый беззащитно, мело, несло снегом, метелью, ледяным ветром, ветром…

Я встал, закрыл форточку…

Я весь был в слезах: такой чудовищной картины, как замерзающая в чудовищном Водопаде-Ледопаде моя Гуля Сарданапал, я никогда не мог представить даже в горячечных снах-болезнях — хворях моих…

И все это было очень близко в утреннем полусне… казалось, я мог потрогать руками этот Водопад-Ледопад и Гулю в нем…

Я вспомнил великие строки Генриха Гейне: “Я плакал во сне — мне снилось, что ты меня любишь опять… И я проснулся, и долго не в силах был слезы унять…”

И я плакал… Но уже не во сне, а наяву…

Так сладки были слёзы… как в детстве моём, когда ты ждёшь, что матушка погладит тебя по голове… и вымаливаешь, выпрашиваешь эту ласку… но тут некому было тебя погладить…

О Боже!.. Я не люблю сны… они легко улетучиваются, забываются во днях…

Но этот сон навсегда остался во мне….

…А где же Анна?.. Её не было в постели…

Я тихо спустился по истертой лестнице. Было уже сизое утро… Метель и ветер улеглись….

Камин горел ярко.

Анна сидела у камина на волчьей шкуре, опустив голову на колени. Она плакала. Она, как и я, была в слезах…

— Анна, Анечка, ты плачешь?.. И я тоже… И тебе сон печальный приснился? В метель да ветер сны далеко нас уносят… А где поэт?.. он не приставал к тебе?..

…Она шепчет, она совсем дитя-ребенок ломкий, сосулечка апрельская льняная, забредшая, упавшая в зимнее мое одиночество, и мне томительно, вдруг слепяще, разрывчиво, туберкулезно, печально жаль, жаль её…

Что делать мне с ней?.. Так я боюсь потерять её… А знаю, чую, что потеряю…

И вдруг она улыбается:

— Поэт ушел… Поэт улетел!..

— Как улетел?

Ему всю ночь было плохо, тошно… его рвало от еды… он же почти ничего не ест, а тут набросился на еду и вино…

Я его лечила, утешала… А ранним утром проводила…

Ветер был неистовый!.. Такой ветер уносит дома и деревья вырывает с корнем…

Но поэт радовался этому ветру…. Он надел свою необъятную летающую рубаху Иоанна Кронштадтского, и шаровары ветреные летательные, и валенки легкие вологодские…

Мы вышли во двор… Ничего не видно от крутящихся, несущихся в омуте двора ветра и метели…

Тогда он пошел к голубой ели… Трудно влезть на голубую ель… Он оставил клок жемчужных волос на ветви…

Он сказал: “Я люблю стартовать, срываться в ветер и метель с деревьев! Я привык! Я лазаю, как белка!..

Я помогла ему немного, подперла его худые-худые ноги и колени…

Но он легко взобрался почти на верхушку ели…

Он оттуда закричал: “Гляди, девочка, я, как елочная сосулька, на вершине новогодней ели!..”

О! на вершине ели он, весь в белых плещущихся, как парус, одеждах, бился, как ангел иль птица нездешняя…

И потом он легко сорвался и весело улетел в слепой, хмельной, густой, сметанной уже метели и только глухо с небес прокричал мне:

“Пока!.. До следующей великой метели!..”

Метель объяла его, подняла и съела…

…Анна сидела у огня, и слезы уже высохли на её щеках и глазах… Она по-прежнему улыбалась…

Тогда я вздохнул и сказал:

— Поэты всегда летают… Чем страшней жизнь — тем больше они летают… Как искры над пожаром… А у нас сейчас вся наша Россия — сплошной пожар…

Тогда она тихо шепнула мне:

— Царь Дарий!.. Когда моя мамочка Людочка Кашина в последний раз уходила на родное Блудово болото за клюквой, а на самом деле — за смертью — она сказала мне: “Анечка! Если со мной что-то случится — знай, что у тебя есть отец… Голубоглазый, льновласый, залетный, захожий красавец… Как сияющий транссибирский экспресс, тормознувший на нищем полустанке. А полустанок — это я… А он — великий безвестный поэт со странным именем Z… Когда ты увидишь его — ты сразу узнаешь его, а он узнает сразу тебя!..”

Царь Дарий! Я сразу узнала его — моего отца — а он не узнал меня…

— Анна! Я даже не знаю, где он живет… Но я найду его… Почему же ты не сказала ему всей правды?

— Потому что тогда бы он перестал летать…

А моя мамочка была не только замечательной учительницей. Она была и дивной кружевницей…

В 1910 году в России было сто тысяч кружевниц… Россия — кружевная страна!..

А нынче кружевниц осталось только несколько тысяч!.. И одна из них — моя матушка!..

Все русские метели — это ледяные кружева!..

Это моя матушка с того света насылает разматывает кружева свои летучие на землю русскую!.. Это её кружева загробные по Руси метелями летают!.. Это она оттуда помогает летать моему отцу!..

…Я вздрогнул! я вспомнил, как метель играла со мной на дороге…

Это Анина мать со мной играла? завлекала?.. завораживала?.. освежала…радовала меня своими снежными загробными весёлыми обольстительными кружевами, кружевами…

Да!.. И это было Божье знамение…

Глава двадцать третья

ГРАНАТОВЫЙ КОВЕР НА ИЗУМРУДНОЙ ТРАВЕ

ПОД ГОЛУБЫМИ ЕЛЯМИ

…Ранним павлиньим весенним утром смоляной петух с коралловым гребнем

настигает жемчужную курицу!..

…Вот оно — глупое счастье

С белыми окнами в сад…

…И плывет твое горло в рубинах поцелуев моих,

Как по ручью надкусанное яблоко…

…Весна!.. Всеоживляющая! Всеблагодатная!..

Май-травень… Настой-аромат густой еловых, каплющих живиц-смол-серок плывет над моим двором от голубых елей, елей…

Ах, Анна, Анечка! вот уже весна… май-травень…

А ладья нашей любви все плывет среди весенней, Святой, объятой бесами, Руси?..

А мы хотим построить гнездо любви на Древе подрубленном Руси?..

Ах, Ангел Серебряные Власы…

…И я вспоминаю пророчества рыжего батюшки на коне: “На Руси будет великий голод… Трупы неподобранные во множестве будут лежать даже в сытых градах… Бесы голод приведут на Русь… Но голод и изгонит бесов из Руси… Очистится Русь и восстанет, взойдет в силе Иисуса Христа…”