Фред Стюарт - Век

— Тони, — сказал Фаусто, — для нас уже все потеряно.

Кардинал сел и в напряженной тишине выслушал рассказ Фаусто. Когда тот кончил рассказывать, он спросил его:

— Что вы будете делать?

Фаусто беспомощно развел руками:

— А что мы можем сделать? Ничего, кроме того, чтобы выполнить их требования. Паоло готов отдать свои драгоценности, а я выплачу им тридцать миллионов лир. Это — колоссальный шантаж, но что поделаешь под дулом винтовки? Жизни Нанды и детей важнее всего.

— Я знаю, — ответил Тони. — Я организую перевод средств. Полагаю, генерал Мальцер примет один из чеков Ватикана?

Когда Фаусто подъехал к своей вилле, его остановили два немецких солдата, поставленные у парадной двери. Он предъявил документы, и ему разрешили войти. Его семья сидела на кухне. Он поцеловал Анну. Ее милое личико было испуганным. Она спросила:

— Папочка, что происходит? Зачем здесь эти солдаты?

Он поцеловал Нанду, сел рядом с ней и спокойно объяснил происходящее. Когда он закончил, все некоторое время молчали. Потом Нанда тоже спокойно сказала:

— Бедный папочка и бедный Фаусто, — и положила руку ему на запястье.

Когда они ложились спать той ночью, она спросила его:

— Ты не жалеешь, что женился на еврейке?

В ответ он улыбнулся:

— Я жалею только о том, что многие годы был таким паршивым мужем.

Он лег в постель рядом с ней и поцеловал ее. Потом выключил свет. Некоторое время они лежали в темноте, прислушиваясь к разговорам немецких солдат под открытым окном. Потом они занялись любовью.

На следующее утро в шесть часов их разбудил сильный стук в парадную дверь.

— Что теперь? — пробормотал Фаусто, поднявшись с постели и направляясь к окну, чтобы посмотреть вниз.

Он увидел одного из немецких солдат у двери. На улице стоял грузовик.

— Что тебе надо? — крикнул он немцу.

Солдат поднял голову:

— Одевайтесь, вы поедете с нами.

— Куда?

— Никаких вопросов. Одевайтесь. Быстро!

Нанда сидела на кровати. Она была напугана.

— Как ты думаешь, что это значит? — спросила она.

— Я не знаю. Но нам лучше сделать так, как они велят. Я разбужу детей.

Когда он выбегал из спальни, его охватил страх перед неизвестностью.

Пятнадцать минут спустя их всех затолкали в кузов грузовика. Стоял такой же прекрасный весенний день, что и накануне, но Нанда заставила Анну надеть голубое шерстяное пальто.

— Просто на всякий случай, — сказала она, не вполне сознавая, что имеет в виду.

Грузовик отъехал от виллы и направился к Тибру. Четверо немецких солдат сидели вместе с ними в кузове, двое других в кабине.

— Куда мы едем? — спросил Фаусто.

— Без вопросов, — ответил немец.

Анна заплакала.

— Мамочка, я боюсь, — сказала она.

Нанда обняла ее:

— Все будет хорошо, дорогая.

— Но куда они нас везут? И кто будет кормить Тито и Джулио?

Это были кот и собака.

— Я выпустила их в сад и оставила им немного еды и воды.

— А что, если нас долго не будет?

Нанда умоляюще посмотрела на Фаусто. Он встал, пересек кузов и опустился на колени перед дочерью. Он взял ее за руки.

— Твой папочка когда-нибудь обманывал тебя? — спросил он.

— Нет. По крайней мере я так не думаю.

— Ну, тогда папочка обещает тебе, что сегодня после обеда мы вернемся домой. Я тебе говорил вчера вечером, что должен заплатить немного денег немцам, и когда это произойдет, мы переедем на какое-то время к дяде Тони. Но прежде, чем мы поедем к дяде Тони, мы вернемся и заберем Тито и Джулио с собой.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

И он поцеловал ее. Казалось, что это ее успокоило. Когда Фаусто возвращался на свое место напротив нее, он переглянулся с Энрико. Он знал, что его сын понимает, что происходит что-то неладное.

Двадцать минут спустя грузовик остановился напротив Реджина-Коэли, старой римской тюрьмы на левом берегу Тибра. Немецкие солдаты встали.

— Вы, трое, — сказал один из них, который немного говорил по-итальянски, указывая на Нанду, Анну и Энрико, — вылезайте. А ты, — он указал на Фаусто, — остаешься.

— Мы что, арестованы? — спросила Нанда.

— Никаких вопросов.

— Но это же тюрьма! — воскликнул Энрико.

Немец схватил его за руку и рывком поднял на ноги.

— Выходи! — кричал он сердито, подталкивая его к краю грузовика.

Он толкнул его так сильно, что Энрико споткнулся и упал на пол, ударившись головой о сиденье. Фаусто подскочил к солдату и нанес ему удар в челюсть. Немец застонал и опрокинулся на заднюю стенку кабины. Остальные солдаты прицелились в Фаусто.

— Не стреляйте! — вскрикнула Нанда.

К этому времени Анна заплакала от страха и ужаса. Солдат, которого ударил Фаусто, взглянул на нее, потер подбородок, морщась от боли, и направился к краю кузова. Когда он поравнялся с Фаусто, то неожиданно повернулся и сильно ударил его по затылку прикладом винтовки. Фаусто застонал и без сознания рухнул на пол грузовика.

— Фаусто! — закричала Нанда, бросаясь к нему. Солдат грубо схватил ее.

— Вылезай из грузовика! — закричал он. — Выходи!

Шофер обошел грузовик, чтобы открыть задний борт. Теперь солдат просто столкнул Нанду вниз. Она соскочила на булыжники и ушибла лодыжку. Энрико столкнули вслед за ней. Анну тем не менее заботливо передали в руки шоферу.

После того как грузовик отъехал, ребенок все еще плакал. Их повели в темные подземелья тюрьмы Реджина-Коэли.

Придя в себя, Фаусто обнаружил, что лежит на стальной койке в узкой длинной камере. Застонав и держась за затылок, где выступала болезненная шишка, он сел и огляделся. В камере было шесть двухъярусных коек, по три с каждой стороны. Пятеро мужчин сидели на них. В конце камеры была раковина и туалет без сиденья. На потолке — одна лампочка, защищенная стальной сеткой, на стенах — процарапанные надписи.

В человеке, сидевшем напротив, Фаусто узнал Мартелли Кастальди, генерала итальянских военно-воздушных сил, который боролся против ввода немецких войск в Рим, а потом вступил в ряды Сопротивления.

Лицо Мартелли Кастальди было распухшим, отекшим и покрыто страшными синяками и рубцами. Он курил сигарету, и воздух в камере был пропитан сигаретным дымом и запахом человеческих тел.

— Кастальди, — сказал Фаусто, — где я, черт возьми?

— В гостях у гестапо, — ответил генерал с утонченной и издевательской улыбкой. — Добро пожаловать на улицу Тассо.

Фаусто содрогнулся. Гестаповская тюрьма на улице Тассо, неподалеку от виллы Волконских, в которой размещалось посольство Германии, пользовалась в Риме дурной славой, пытки там были обычным явлением. «Они пытаются напугать меня, — подумал он. — Мальцер хочет запугать меня, чтобы заставить заплатить деньги. Пьяный дурак! Я и так согласен заплатить…»

— Что случилось с вашим лицом? — спросил он.

Мартелли Кастальди улыбнулся.

— Разве я не привлекательный? — спросил он, указывая на кровоподтеки. — Нашим немецким союзникам следует стать мастерами пластической хирургии. Они столько внимания уделяют внешности людей.

— Они вас били?

— Ну конечно! Ничто не доставляет им большего удовольствия. Гвидони здесь… — Он указал на верхнюю койку над собой, откуда выглядывал молодой человек лет двадцати. — Он был разукрашен вчера вечером. Расскажи синьору Спада, что ты сделал, Гвидони. Это очень, очень изысканно.

Молодой человек смутился:

— Ну, они били меня по ступням ног специальной палкой. Было чертовски больно. На двадцатом ударе я сильно пукнул, и это на них подействовало.

Фаусто выдавил улыбку, но небрежное описание пыток не подняло его настроения.

— А тебя за что? — спросил Мартелли Кастальди, посасывая свою сигарету.

— Не знаю. Они арестовали всю мою семью сегодня утром и отвезли их в Реджина-Коэли.

— Твоя хорошенькая жена, как я припоминаю, еврейка, или нет?

— Да.

— Тогда вот тебе и ответ, не так ли? — Мартелли растер ногой сигарету, затем наклонился вперед и положил руку на плечо Фаусто. — Ты слышал об ответных карательных мерах? — спросил он тихо.

— Из-за вчерашнего взрыва?

— Да. Один из охранников вчера говорил об этом… Я подслушал его. Гитлер рассвирепел из-за вчерашнего нападения Гапписти. Он потребовал, чтобы за каждого убитого немца было казнено десять итальянцев. Пока умерло тридцать два немца.

Глаза Фаусто расширились.

— Но это будет триста двадцать итальянцев…

Мартелли Кастальди кивнул:

— Ты хорошо умножаешь, мой друг.

Окошко в стальной двери открылось, и в него заглянул охранник. Окошко закрылось, но открылась вся дверь. Там стояли два гестаповских охранника. Один из них указал на Фаусто: