Реквием - Элиассон Гирдир

В тот же день позднее звонит мой начальник из рекламного агентства. Он, по обыкновению, вежлив и обходителен, но я чувствую, что ему кажется, будто моя работа над текстами не очень продуктивна, и он хочет услышать от меня, намерен ли я и дальше работать у него и в ближайшее время явиться в офис, как все. Он намекает, со свойственной ему осторожностью, что «в нашем обществе», как он выражается, на такую должность всегда найдется масса желающих.

Я не называю точных сроков своего приезда, но прошу его, чтобы он явил такую милость прислать мне еще заказов, а я постараюсь их выполнить — в этих обстоятельствах.

— Может, тебе попросту начать рыбу рекламировать? — спрашивает он, пытаясь разрядить атмосферу.

— Рыба в рекламе не нуждается. Она сама себе плавучая реклама, — полушутя отвечаю я.

— В наши дни без рекламы никуда, — вдруг говорит он, словно в оправдание собственного существования — ведь он отдал всю жизнь тому, что убеждал людей покупать разные вещи, которые им не нужны. Да-да, абсолютно не нужны, — пусть я и сам участвую в этой нечестной игре.

А может, всё на свете и есть такая игра.

Похороны владельца магазина состоятся завтра. Сегодня, когда я зашел за продуктами, на оконном стекле была вывешена «официальная информация» об этом. Под словами был изображен узнаваемый символ, который, однако, показался мне здесь неуместным.

Когда-то я видел такой же в одном романе — не помню названия. Вроде бы автор был американец.

Мое объявление сняли. Да это и не важно. Я уверен, что моя книжка ко мне все равно уже не вернется. Может быть, ее нашел кто-нибудь, кто сам увлекается сочинением музыки, и стал использовать то, что в ней записано, и, может быть, мелодии из нее выйдут в свет под совсем другим именем. И здесь ничего не поделаешь. Но эта публикация не принесет тому человеку славы в мире музыки. Не такие произведения я сочиняю — собственно, их даже произведениями-то назвать трудно. Во-первых, это всего лишь наброски, и слово «произведения» для них слишком напыщенное, устанавливает чересчур жесткие рамки для того, что я пытаюсь делать с созвучиями, которые поверяю бумаге.

Мне самому странно, насколько меня интересуют похороны человека, с которым я, по большому счету, незнаком, кто лишь пару раз продал мне, стоя за прилавком, самые что ни на есть обычные товары. Думаю, это, вероятно, потому, что он вдруг взял и умер до того, как я успел толком с ним познакомиться, или, может, дело в том, что умер он именно в Зальцбурге — городе, в котором родился Моцарт.

И снова дождь, а я сижу за столом на кухне, пытаясь выжать из себя рекламный текст, который все обещаю сдать, да никак не сдам. На этот раз мне надо рекламировать одну марку мотоциклов, а если конкретно — «Кавасаки». Но в мотоциклах я не разбираюсь, даже ни разу не садился на это транспортное средство и понятия не имею, о чем писать. «Просто дай волю красноречию», — ответил мой начальник, когда я выразил сомнения по поводу своей способности справиться с таким заказом. Даже представить себе не могу, каково это — мчаться на подобном механизме навстречу этому прославленному (или пресловутому) свежему ветру с ощущением свободы в груди. Это ощущение мне известно смутно, так что вызывать его у себя по заказу не могу.

Анна постоянно говорила, что мне сложно дать себе волю во всем, что бы я ни делал, так что красноречие здесь не исключение.

Я уже несколько дней не разговаривал с Анной. Поймал себя на мысли, что она звонит мне реже, чем я ей, и решил проверить, не изменится ли ситуация, если перестану звонить первым. Ничего не изменилось. Телефон глухо молчит. И когда я все-таки звоню ей сам, она не всегда отвечает. Раньше обычно отвечала или перезванивала, но сейчас все не так.

На время откладываю в сторону текст о мотоцикле, тем более что заказ не срочный: мне его сдавать только на будущей неделе. В следующий раз надо будет потребовать, чтобы мне дали писать о чем-нибудь, что мне знакомо. По-моему, человек должен знать то, о чем он пишет, так сказать, должен испытать это на собственной шкуре.

Завариваю еще кофе, затем отодвигаю компьютер в сторону и вынимаю записную книжку — ту самую, еще почти полностью чистую.

«А как насчет того, чтобы написать „кофейную кантату“, как Бах?» — на миг задумываюсь я, но отгоняю эту мысль. В музыке я приверженец малых форм, хотя пробовал силы и в другом. Мой ориентир — Сати. Когда я думаю о нем, как будто вспыхивает лампочка и, словно по мановению волшебной палочки, у меня возникает идея короткой мелодии для скрипки и банки из-под кофе. В аннотации я специально подчеркну, что банка должна быть совсем пустая, а ложка — именно серебряная, и ей надо отбивать такт по крышке банки. «Лучше всего — из-под „Максвелл Хаус“», — пишу я над нотами на странице.

И в самый разгар мелодии, которую я слышу внутренним слухом, — звонок в дверь. Как вторжение в мое медитативное состояние. И снова звонок. Тут я понимаю, что это почтальон. Он всегда звонит дважды. Я иду открывать дверь.

— Вам посылка, — говорит он и поясняет: — Она в щель не пролезала.

Я благодарю, беру посылку, завернутую в коричневую бумагу, как и подобает посылкам. Почтальон разворачивается и выходит из калитки, где садится на свой велосипед. Он машет мне на прощание — всего один раз. И скрывается за углом.

Вношу посылку в кухню; она тщательно заклеена, приходится разрезать скотч ножом. Когда я снимаю обертку, под ней оказывается то, что я и предполагал, — книга. «Жизнь Ференца Листа». Отправитель не указан, а я такую книгу точно не заказывал. Я даже особенно не увлекаюсь Листом. Мне он всегда казался эдаким матросом, склонным в своей музыке к дешевым фокусам.

Я некоторое время сижу на кухне и листаю книгу. Она весьма толстая — 603 страницы. В нее не вложено никакой записки, которая поясняла бы, откуда она приплыла мне в руки.

C

Вчера вечером у меня состоялся телефонный разговор, который полностью перевернул мою жизнь. Как будто мне было мало утраты большей части моего существования, заключавшейся в записной книжке, — несколько трелей телефона окончательно выбили у меня почву из-под ног.

Звонила Анна. Я тотчас услышал по ее голосу, что дело неладное. К счастью, она сразу выложила суть дела.

— Йоунас! — сказала она.

— Да? — ответил я.

— Я стала встречаться с другим человеком.

Кажется, я долго молчал, потому что она вдруг спросила:

— Йоунас, ты тут?

— Да, — наконец выдавил я. Но все-таки не был уверен, что я тут или вообще где-либо. Моя голова походила на пустое складское помещение без окон, в котором выключили все лампы.

— К этому все и шло, Йоунас, — ласково произнесла она, словно разговаривая с ребенком.

— Понимаю, — ответил я. Больше мне ничего не хотелось говорить. Больше я ничего не мог сказать. И все же я знал, что она права: к этому все и шло. Все это время мы были супругами. И все же большую часть этого срока истратили на промежуточные состояния — когда находились каждый в своей части страны или даже в разных странах.

— Кто он? — спросил я затем.

— Ты с ним не знаком, — ответила она.

Не знаю, может, она так сказала, полагая, что мне станет легче, если это будет не кто-то из моих знакомых, — но не уверен. Может, для меня было бы проще, если бы знать, кто он. В старину, когда колдовство применялось, чтобы облегчить плавание в житейском море, для колдуна решающее значение имело имя того, на кого направлено колдовство, а если он не будет его знать, то не справится, и все рухнет. Вы не подумайте, я не собираюсь применять против нового возлюбленного моей жены какие-нибудь техники вуду, но все равно, было бы лучше знать, что он за человек.

Помню, как впервые повстречал Анну. Это произошло в июле, мы были в баре в городе Акюрейри, где оба подрабатывали летом. Я сразу обратил на нее внимание, когда она показалась в дверях, и вскоре после того, как подошла к стойке бара, приблизился к ней и завязал разговор, а это я делать не привык и, если честно, не умел. В грохоте музыки было непросто расслышать, что она говорила, но сейчас, когда я вспоминаю тот день, понимаю, что эта дискотечная музычка стала нашим с ней свадебным маршем. Донна Саммер стала современным Мендельсоном. И тут все решилось — на том самом месте. По крайней мере, так мне кажется спустя годы.