Лучшие люди города - Кожевина Катерина

Она быстро зашагала по коридору, не оглядываясь на Лену. Светлана Гарьевна вошла в зал и села недалеко от пульта звукорежиссера. Лена пристроилась на соседнее кресло. За кулисами толкалась малышня в пышных юбках, расшитых пайетками. В первом ряду сидели девушки с бубнами в костюмах какого-то северного народа, какого именно – Лена не знала. На сцене двое парнишек в косоворотках играли на баянах, вытягивая шеи и притоптывая каблуками остроносых туфель. Баяны казались такими огромными и тяжелыми, что непонятно, как дети не падают со стульев, растягивая мехá. За их спинами возвышался баннер, который не убрали после выездного собрания пятидесятников: «Сила моя в Господе. Праздничное служение для женщин».

– Так вам просто нужно помещение?

– Да, Юлия Михайловна сказала, что…

– Ах, Юлия Михайловна. Зачем вы тогда ко мне пришли?

– Не понимаю.

– Администрация распоряжается этим залом, как ей вздумается, мое мнение здесь не играет роли. Неважно – репетиции, не репетиции, нужен он для детей – не нужен. Для всяких шарлатанов и съездов местных чинуш из «Единой России» двери всегда открыты.

– Я не из «Единой России».

– Вы из нефтяной компании, это почти одно и то же.

– Мы планируем закупить колонки, микрофон для ДК, – Лена решила, что самое время выложить козырь.

Светлану Гарьевну как будто подкинуло на месте. В это время из-за кулис вышли девочки-дошколята и начали изображать сороконожку.

– Спасибо, конечно. Мы не в том положении, чтобы от милостыни отказываться. Но только все это не имеет смысла. Зачем здесь хороший микрофон, если некому учить детей петь?

– Простите, кажется, я задела сложную тему.

– И вы извините. – Она параллельно делала какие-то пометки в своем блокноте. – Вы здесь, конечно, ни при чем. Наша глава района, возможно, хорошая женщина, прекрасная жена и любящая мать, но, к сожалению, плохой руководитель.

– Я ничего не знаю о ее биографии.

– А вы поинтересуйтесь, вам с ней работать. Например, год назад она перенесла день города на две недели – с 3 августа на 15-е. И знаете почему?

– Почему?

– Хотела сделать приятное мужу, у него день рождения 15-го. Или вон видите девочку, вон ту, с длинной косой? Это Катя Синицына, моя ученица, призер областной олимпиады по истории среди седьмых классов. Но когда пришла квота на район – одно место в лагерь «Орленок» на смену одаренных детей. Кто поехал? Нет, не Катенька. И даже не Ваня Чернаков, бадминтонист, чемпион области по младшим. Поехал Серёжа Гусенцов, сын Юли Михалны, оболтус, который в прошлом году вылил учительнице клей на голову.

– А вы сами преподаете?

– Да, фортепиано.

На сцене выстроился ансамбль, зачехленный в черный низ, белый верх, – восемь девчонок и четыре мальчика. На вид – младшая школа. За рояль уселась немолодая дама-хормейстер в платье с кружевным воротником. Первый ряд стоял на полу, а для второго вытащили лавочку. Так что получилась двухэтажная конструкция. Дети пихались и веселились до тех пор, пока хормейстер не гаркнула увесистым басом:

– Сми-и-ирно. Запе-е-евай!

Ансамбль затянул на три голоса «Ой, то не вечер…». Лучше всех было слышно даму за роялем. Исполнение не отличалось стройностью. Светлана Гарьевна сдвинула брови и сосредоточенно вслушалась. Лена сделала то же самое. И тут она явно поняла причину дисгармонии.

– Альты фальшивят. Им слишком низко. Я бы предложила поднять тему на тон выше: с ре на ми минор.

Светлана Гарьевна посмотрела на нее так, как будто увидела только сейчас.

– Музыкалка?

– Нет. Я в театральной студии занималась. Мы там и пели тоже. Еще на гитаре училась.

– Но жизнь свою вы с театром не связали.

– Нет, не связала, – Лена словно заглотила кусок крупной наждачки.

Они просидели молча до конца выступления. С последними аккордами аккомпанемента щуплый мальчик с верхнего ряда треснул по голове товарища снизу. Тот развернулся и пихнул его с лавки. Зачинщик отскочил от пола, как мяч-попрыгунчик, и тут же нанес ответный удар. Завязалась потасовка. К ней моментально подключились девчонки. Дама-хормейстер бросилась их разнимать.

– Капустина, быстро слезь с Иванцова! Вот паразиты, а!

На помощь хормейстеру выбежали баянисты. Мелюзгу быстро раскидали. Ансамбль покинул зал без прежнего лоска – прически растрепаны, из штанов торчат языки белых рубашек.

Светлана Гарьевна вздохнула:

– Господи. Цветы жизни на моей могиле. – Потом развернулась к Лене: – В пятницу вас устроит? Зал будет свободен с шести вечера.

– Да, спасибо большое.

– Знаете, я буду рада, если у вас все получится. Городу нужен завод. Но не потому, что людям нужны деньги и работа. Кто хочет, найдет и то, и другое. Можно ходить в море, собирать ягоду, где-то крутиться. А потому что им нужен хоть какой-то ритм, порядок жизни. Вот когда работал целлюлозный завод – его еще японцы строили, – так вот, все поднимались в одно время, шли на смену, возвращались, с детьми гуляли. Людям было о чем говорить, они делили жизнь. А сейчас каждый живет сам по себе, все рассыпалось.

Ни о чем подобном Лена раньше не думала.

– Спасибо. – Она была готова обнять Светлану Гарьевну, но сдержалась.

– Ну всё, идите. Вот мой номер на всякий случай.

Кажется, это была первая маленькая победа. Настроение поднялось, и Лена поспешила выбраться на свежий воздух.

Глава 11

В вестибюле, когда Лена уже натягивала перчатки, прямо в ее коленки врезалась маленькая девочка. Тут же подбежала женщина в кожаной куртке и грубо оттащила малышку за капюшон.

– Она сегодня чумная какая-то, вы извините.

– Да ничего страшного. Ребенок.

В голове замелькали картинки из детства. Лене пять. Она уже умеет читать по слогам и может без запинок, как скороговорку, произнести английский алфавит. Мать подводит ее к огромным воротам. Они украшены золотым гребнем. Тени от колонн расчертили площадь косой зеброй. «Лена, читай». Она задирает голову. Солнце слепит глаза. Буквы еле различить: «Ор-де-на-ле-ни-на». «Молодец, не торопись, мышка. Что это за буква?» Лена путает «ц» и «щ». Мать злится: «Ну же. Сколько палочек над хвостиком? Две? Значит, какая это буква?» Лена вспоминает, читает дальше: «Це-нтра-л-ны-й-пар-к». «Умница! Поняла теперь, куда мы приехали?»

Лена ничего не поняла. От пекла кружилась голова. Челка прилипла ко лбу. Ей хотелось присесть на бордюр и больше не двигаться. Но у мамы, кажется, другие планы. Она тянет ее в огромную очередь шумных потеющих людей. Перед ними стоит долговязый парень в синей рубашке. Под лопатками у него два темных, влажных пятна, как будто тени от невидимых крыльев. Лене нельзя бегать и отходить к газону, чтобы нарвать пучок одуванчиков. Мать держит ее за руку, отчего ладошка совсем мокрая. Через полчаса они наконец попадают внутрь.

Отовсюду играет музыка, дребезжат аттракционы, кричат дети. Какая-то девочка ест розовое облако. Лена просит такое же. Мать покупает, отщипывает ей по чуть-чуть. Вата тает и оставляет на пальцах сладкие кристаллики. Мама гримасничает, отрывает кусок и лепит себе усы. Лена смеется. Потом с удовольствием катается на щупальцах осьминога. Просится на лодочки, где надо стоять и отталкиваться ногами, но пускают только с десяти лет. Лена расстроена – это две ее жизни. Мать подмигивает: «Не грусти, мышка, сейчас будет весело». Они бегут наперегонки по аллее вдоль взъерошенных круглых кустов. Опять ждут своей очереди. Женщина с огромной грудью открывает перед ними голубую цепочку, цепочка вываливается из ее руки и противно брякает. Мама поднимает Лену на приступок, самой приходится забираться, когда кабинка уже оторвалась от земли на полметра. Юбка-солнце соскальзывает выше маминого колена. Колесо рывками, с капризным визгом начинает новый круг. Мама улыбается. Лена улыбается ей в ответ. Но чем выше они поднимаются, тем больше Лена чувствует ужас, беззащитность перед пропастью. Она потеряла опору. Ветер покачивает их маленькую крепость. Улыбка скатывается с лица. Мама пытается отвлечь ее. «Смотри, мышка, что там внизу?» Она указывает на пруд. Лена смотрит вниз и начинает выть.