Запасный выход - Кочергин Илья Николаевич

А ведь было, было это клейкое вещество жизни, эта настоящая реальность.

Может быть, радость узнавания возникнет, если рассказать, как я ходил к психотерапевту? Ведь многие из нас ходили к психотерапевту, это довольно модное и полезное вложение средств, сил и времени.

Расскажу, как я когда-то ходил к Леону.

– Ну ладно, а попробуй сказать такую фразу: «Я – крутой…» – начинает Леон и задумывается. – Нет, лучше: «Я – настоящий мужчина». И побудь в этой фразе, присмотрись к ощущениям.

Я опускаю голову, лицо наливается кровью – наверное, покраснел. Готовлюсь сказать эту фразу.

Ну а почему бы и не сказать? Тратишь на все это время, деньги, значит, нужно говорить и потом, как тебе сказано, старательно прислушиваться к ощущениям. Я так понимаю.

Я хожу к психотерапевту. Исправно хожу раз в неделю, не забываю о встречах с ним, подобно некоторым клиентам, и не опаздываю. Моя аккуратность, вероятно, говорит о том, что я не испытываю… Не знаю точно, о чем она говорит, но, если бы я забывал о назначенном времени или постоянно опаздывал, это говорило бы о моем внутреннем нежелании и сопротивлении. Кажется, так.

Или не так. С этой психотерапией мутно все. Может, моя пунктуальность и отсутствие сопротивления – это тоже не очень хорошо. Может, это как выученная беспомощность у лошадей? Ведь можно же тряхнуть гривой, вспомнить, что в тебе полтонны, а в человеке от силы – центнер, поверить в свои силы и в лошадиный день Флора и Лавра долбануть копытом в лоб психотерапевту, решив, что ты и без него проживешь. Живут же одичавшие лошади где-то в Нормандии и на озере Маныч в Ростовской области.

Нет, вместо этого хожу и хожу к Леону, все больше и больше занимаюсь самокопанием, можно даже сказать, закапываюсь в себя. Напоминаю себе ребенка, оставшегося впервые ночевать в пустой квартире, – все шорохи и скрипы, до этого неразличимые, неважные, начинают быть слышимыми. Блики света на потолке, тени на стене, стук собственного сердца, тарахтение холодильника на кухне – все эти мелочи становятся заметными, важными и истолковываются. И хочется, чтобы быстрее закончилась ночь, начался нормальный бездумный день, началась обычная жизнь. Или мама с папой вернулись быстрее из гостей.

Вот и мне хочется нормальной, бездумной жизни без интроектов, проекций и треугольников зависимостей. Хотя Леон – хороший психотерапевт, мне он нравится. И терапия – это тоже, в принципе, хорошо. Это, я бы сказал, просто необходимо. Я бы даже ввел поголовный и обязательный для всех курс личной терапии в течение пары-тройки лет, да еще с последующим ретритом в каком-нибудь буддистском монастыре в Тибете для закрепления пройденного материала. Люди, возможно, стали бы реже бить своих домашних, выкидывать мусор из окон автомобилей, мочиться в подъезде, голосовать за бессменную власть и делать другие странные и необъяснимые вещи. Отдай долг Родине, пройди курс терапии!

Ну хорошо, пусть непоголовный и необязательный. Пусть проработанных на терапии людей, тех, кто сумел избавиться от обид, зависимого поведения, да просто даже непьющих алкоголиков, пусть их ждут налоговые льготы и ежегодная бесплатная путевка на море. Это была бы настоящая культурная революция.

А пока проработанных не начинают поощрять и ставить в пример, психотерапия – палка о двух концах, ибо во многой осознанности много печали и брезгливости к непроработанным. И чтобы достигнуть уровня бодхисаттвы и осознанно любить людей, тут надо, наверное, все свои жизни положить в нескольких перерождениях на эту самую психотерапию.

В общем, хорошее дело, но невозможно построить царство божие в одном, отдельно взятом индивидууме.

Поэтому никого не агитирую, даже и не распространяюсь особо, что хожу к психотерапевту. Просто по четвергам беру на работу пару чистых носков, чтобы вечером разуться у Леона в прихожей, сразу пройти в туалет и переодеть там носки перед началом терапии.

Если этого не делать, то весь час буду ощущать, как пахнут мои ноги после целого рабочего дня, проведенного в офисе в ботинках. А если делать, то каждый раз испытываю небольшое унижение, запершись в ванной и физиологично, как-то по-женски шурша там полиэтиленовым пакетиком. Потом выхожу в прихожую и прячу этот пакетик с влажными вонючими карасями себе в рюкзак.

Да и просто сидеть напротив Леона, чувствовать себя клиентом – это не способствует повышению самооценки.

– Мы отлично молчим! – прерывает Леон мои раздумья.

Я с неохотой отрываю взгляд от пола перед собой – последние пять минут занимался тем, что направлял свои ступни в свежих черных носках то параллельно, то перпендикулярно паркетинам на полу и, наблюдая за этими перемещениями, смутно размышлял. Ну хоть краска ушла с лица от этих размышлений.

Последнее, что я успеваю сделать, прежде чем вернуться к Леону, – закончить с утопическими мечтами о городах солнца, в которых поощряют осознанных людей, и удивиться тому, почему в реальности наше государство не разгонит всех этих психотерапевтов и анонимных алкоголиков, впаяв для профилактики каждому по «двушечке»? Особенно бросившим пить алкоголикам: они, по-моему, абсолютно бесполезны для государства, даже, можно сказать, вредны. Справившийся с зависимостью человек, пожалуй, делается слишком независимым.

– Это здорово – вот так посидеть, помолчать. Иногда это действительно полезно. У нас осталось… – Леон смотрит на часы на стене, которые мне тоже отлично видны, – осталось чуть меньше пятнадцати минут, можно договориться и действительно провести их в таком комфортном молчании, если ты хочешь.

У Леона, как всегда, вид удовлетворенного жизнью человека, который бодр, который радуется самому себе и всему, что происходит вокруг него. Которому его удовлетворенность жизнью не мешает испытывать веселый интерес к окружающему и окружающим.

Соглашусь посидеть в тишине – он проведет оставшееся время с присущим ему удовольствием и интересом, увлеченно уткнувшись в планшет, что-то выстукивая там пальцем и улыбаясь. И его уверенный пофигизм не позволит мне даже разозлиться на него. Он, типа, такой. Что с него взять, если ему хорошо и интересно жить вне зависимости от того, идет работа с клиентом или не идет.

– Ладно, давай дальше работать, – отвечаю я.

– Давай. Помнишь, на чем мы остановились?

– Помню. Мы остановились на том, что ты предложил мне произнести фразу «Я настоящий мужчина» и прислушаться к ощущениям.

– Но ты пока так и не произнес. Тебе что-то мешает это сделать?

– Конечно мешает.

– Что мешает?

Я тоже взглядываю на настенные часы. Рядом с креслом Леона стоят еще и высокие напольные часы, они тихо отсчитывают время в собственном деревянном шкафчике со стеклянной дверью. У них плохо читаемый циферблат, а маятник оканчивается огромным желтым латунным диском. Часы медленно шевелят этим полированным диском, когда я гляжу на них.

На журнальном столике передо мной, рядом с коробкой с бумажными салфетками (для тех, кто плачет и сморкается в минуты инсайтов и осознаний), стоит еще маленький будильник. Все циферблаты показывают, что я не уложусь в оставшееся время, если возьмусь рассказывать, почему произнесение этой фразы вызывает у меня затруднения.

Ведь если даже говорить коротко, если отбросить моих простодушных прадедушек и прабабушек, послушно ходивших за сохой, если даже отсечь деятельных бабушек с дедушками, которые намутили немало и снабдили потомков интересными былями и добытой в центре Москвы жилплощадью, если отвечать коротко и по существу, то это, наверное, займет несколько дней с перерывами на еду и краткий сон. Я превращусь в первобытного сказителя, мою повесть хорошо бы сопровождать треньканьем на каком-нибудь двухструнном инструменте и горловым пением. Или еще такие рассказы возможны в дороге – в поезде у темного окошка с плывущими в нем далекими огоньками, если ехать через всю страну ну или через полстраны с подходящими попутчиками – бесплатными слушателями, в отличие от психотерапевта.