Игорь Гергенрёдер - Близнецы в мимолётности

Она рассказала Славику, как попросила Филёного выпустить рыбу в озеро.

— Он было обиделся, хотя, конечно, видел, что я не собираюсь его обижать. Говорю: «Спасибо! Прекрасный сазан, и пусть он живёт, ладно? Я буду вам очень благодарна».

— Поспешил исполнить? — всё так же шутливо сказал Славик.

— Он улыбнулся очень хорошей улыбкой: «Раз вы просите...» И пошёл выпустить.

— Вы поверили?

— Было видно по его лицу, по улыбке, — ответила она, а я прикинул, когда Генка заявился к ней?

Её катали на его плоскодонке, а он тем часом хлопотал о сюрпризе. Потом произошло известное, она вернулась с пляжа домой, тут-то и приспел Генка с добытым для неё. Мелочным он не был и, скорее всего, вправду бросил рыбину в воду. Ему обещали благодарность — и он почувствовал, будто его и Нинель связала некоторая близость. Позже увидел её со Старковым за столиком кафе, нутро взыграло, и он устроил нахаловку с чтением стихов. Мне ревниво подумалось, что их фривольность не оскорбила Нинель и слова «дерзкий парень» в её устах не прозвучали как осуждение.

Больше ни о Филёном, ни обо мне не упоминалось. Она сняла примочку с глаза гостя, помазала ему зелёнкой ссадину над веком, стала накладывать повязку. Он начал прочувствованно:

— После мамы, после детства никто ко мне так... — и замолчал, словно приступ признательности не давал ему договорить.

— Что бы мы делали без воспоминаний? — печально сказала Нинель. — Мама в моём детстве и, какая она теперь, очень различаются.

Его интересовало другое, он изрёк:

— Жизнь меняет нас неузнаваемо. Работа, семья...

Она поняла его и сказала, что «существует» вдвоём с мамой. Жизнь однообразна: «Проектная контора — квартира». На работе сегодня то же, что и вчера, её часть проекта — сантехника в зданиях, коммуникации. Кажется, она на хорошем счету, к ней снисходительны как к молодому специалисту.

Нинель села на стул, умолкла, и Славик спросил:

— Мужики-начальники с их знаками внимания?

— Разумеется. И немой вопрос у окружающих: «Уступила?»

— Я вас понимаю не хуже женщины, потому как сам нужен только из-за одного... — он поднял руку, чтобы постукать себя пальцем по лысине, но делать это ему вдруг разонравилось, он опустил пятерню.

Нинель вольна была решать, о каком главном достоинстве сказали ей напрямик.

Славик заговорил, нервничая:

— Жена — предельно деловая. Мы вместе учились, она взяла инициативу в свои руки... Работаем вместе, и она требует, чтобы я неусыпно заботился о карьере. Положение, материальные блага превыше всего для неё. Что у меня на душе, совершенно её не волнует. Я задумываюсь, а есть хотя бы привязанность ко мне? — заключил он как бы в подавленности перед чем-то ужасным.

Нинель спросила:

— Дети?

— Сын. Из-за работы мы не можем уделять ему достаточно внимания — он в интернате. Характер работы таков, что не принадлежишь себе. — Славик продолжил доверительно: — Пусть это останется между нами — я живу в городке, который недалеко отсюда, там ведутся кое-какие разработки.

— Я слышала...

Он страдальчески произнёс:

— Связал судьбу не с тем человеком, впрягся не в то дело. Но это самоедство — растравлять себя и винить.

— Винить, — повторила она так, будто слово пришлось как нельзя более кстати. — Я винила себя и не себя, у меня хватало сил порвать, но он умеет бить на жалость и искусно накидывать удавку... Как это беспощадно — вести в никуда. А может, он испытывает удовольствие... — проговорила больным голосом.

Славик чутко спросил:

— Женат?

Она, не ответив, сказала:

— Я училась на первом курсе, когда он, незаурядный, талантливый, стал влиять на мой кругозор, на мои представления об искусстве. Я обязана ему всем: и хорошим и дурным. Последнего, естественно, больше. К чему мы пришли с ним? Я бывала на него зла, но никогда над ним зло не смеялась, а теперь это стало возможно! Я чувствую себя издёрганной, измотанной, у меня чувство, что уже ничему не быть, кроме сумерек.

Он двинулся в кресле и, словно приветствуя её слова, кивнул:

— Сумрак, ночь. И хоть какая-нибудь надежда...

Они стали говорить о том, что наша действительность серей серого, что счастье — чудовищно злосчастная случайность, а кому оно выпадает — воры.

Славик сказал тоном раздумья и просьбы:

— Желать кусочка краденого счастья — это страшнее, чем не желать?.. — и продолжил с горькой уверенностью: — Вам будет смешно... Желать боится человек, чья работа настолько страшна, что лучше не бередить душу. — Он помешкал и сообщил: — Прилежно готовим оружие массового уничтожения. Газ. У нас говорят «газок». Люди довольны, что зарплата выше, чем в нормальных местах, что лучше снабжение. Где вы видели, чтобы не стояла очередь, а в продаже было мясо? и не просто мясо, а говядина первой категории? У нас — пожалуйста! Только не надо задавать себе вопросов... Другие и не задают, — произнёс он устало, словно раз и навсегда смирившись со своей обделённостью.

Нинель сидела на стуле, повернув к Славику голову, и как будто хотела и не решалась вставить слово.

— Жене непонятно, другим непонятно, почему я ощущаю гнёт, — говорил он, прижимая к коленям ладони и вновь приподнимая их. — Мы живём в век, в какой живём, и это оружие делается не только у нас. Но если я не могу больше? — вопрос выразил страсть протеста, окрашенного гордостью. — А бросить эту работу значит принять ненависть жены, — добавил он с гримасой, будто глотая противное лекарство.

Казалось, он выдохся. Закрыв здоровый глаз, полулежал в кресле; на лице Нинель было ждущее внимание.

— Я любил командировки, — поделился Славик. — Уезжая, старался вообразить, что вырываюсь навсегда... — голос стал мечтательным. — Приходило предчувствие, что в пути или там, куда я приеду, мимолётное овеет теплом, и это будет так много! На улице нового для меня города, в гостинице увидится женское лицо — и захочется жить.

— Оправдывались ожидания? — спросила Нинель странно холодно.

Он сел прямо, но тут же ссутулился.

— Мне так хотелось быть нужным, просто по-человечески нужным, а не... — Славик понёс руку к голове, однако коснулся не лысины, а виска. — Но твою нужность определяют сугубо практически: какие ты способен дать материальные блага, — высказал удручённо и брезгливо. — Иного отношения мне не встретилось, а теперь уже всё равно... — он рассказал Нинель, как предупреждал начальство, что надо срочно заняться тем-то и тем-то, иначе произойдёт утечка «продукта». На сигналы не среагировали, и ему кое-как удалось предотвратить аварию. Однако на него валят, что именно он едва не довёл до неё. Дело разбирает комиссия, а пока его отстранили от должности.

Он опять откинулся на спинку кресла.

— Я должен оправдываться, доказывать — и я мог бы доказать им, кто специалист, а кто бездарь. Но стоит ли? Я уехал, как уходят куда глаза глядят. Решать будут не они, а я, — сказал расслабленно, равнодушно, — итог так итог.

— Не надо об этом! — потребовала она, словно в готовности вскочить и зажать ему рукой рот. — Не думайте об этом! — выдохнула в такой спешке, будто всё решала секунда.

Он забормотал, что просит прощения, и закончил упрямо:

— Судьба не по мне, и это не пересмотреть!

Нинель встрепенулась, как если бы разгорался пожар и она вдруг увидела бадью с водой.

— Ваш знак Зодиака?

Я услышал ответ Славика и чуть не запрокинул голову, как давеча. Случай вёл себя с бесцеремонностью, равной цинизму, глумливо демонстрировал всесилие.

Нинель сообщила Славику, что «что-то чувствовала», «даже была почти уверена, но останавливало одно: это было бы слишком удивительно» — ведь и она «тоже...»

— Вы? — он искренне изумился и налёг боком на подлокотник кресла, подаваясь к Нинель, которая несколько раз быстро кивнула.

Она велела ему вспомнить свойства Близнецов.

— Лучше вы... — попросил он.

Она слабо улыбнулась.

— Мы очень ранимы... комар укусит — расчешем до крови. Не заживает — бросимся на стенку. Я знаю, что такое невыносимость, когда хочешь одного исхода... Но Близнецы всегда помнят, а если кто-то рядом ждёт помощи? — заговорила со страстью сказать как можно убедительнее. — Вам не выпадало в последнее время увидеть кого-то в беде — оттого эти мысли о своей ненужности. Это в природе Близнецов. Мы чахнем, когда некого вызволять. Загляните в себя! Вы отзывчивы, хотите сострадать, делиться самым дорогим... Вы не можете быть ненужным.

Она продолжила, будто зная всё о нём наизусть: плохая полоса у него минет, у жизни есть и другие стороны, всё наладится. Он перегнулся через подлокотник кресла, опустил ладонь на руку Нинель, лежавшую на её колене:

— Вы добрая, милая, и это лишь милый разговор...

Я видел его затылок, чуть дальше было её лицо; её глаза замерли, настежь открытые его взгляду.

— Выйди на минуту... я разденусь, — сказала с непередаваемой простотой.