Гарри Гордон - Обратная перспектива

— Вот это подарок, — восхитилась Стеша и огляделась. Это явление нужно было закрепить, засвидетельствовать. Этим нужно было поделиться. Но никого не было вокруг, зато — сверкала бисером паутина, растянутая в лопухе, ломкая стрекоза отражала чудовищным глазом белое облачко, засохшая грязь тракторной колеи отливала небесной голубизной.

Немыслимые объёмные цвета мелькали в воздухе, растворялись и вспыхивали, проносились над рекой, копошились в листве, жужжали и жалили.

У Стеши закружилась голова, она закрыла лицо ладонями и присела на крыльцо.

Замычала корова. Стеша неохотно опомнилась и пошла доить. Корова Глаша смотрела на неё печальными глазами стареющей красавицы. Коричневая шерсть отливала фиолетовым и зелёным.

— Нюр, — Стеша постучала соседке в окно. — Нюр, выйди-ка…

Соседка показалась на крыльце с пёстрой тряпкой в руках.

— Чего тебе, Степанида?

Стеша неожиданно смутилась и начала издалека:

— Нюр, а что ты мне подаришь на День рождения? Ну, если вдруг?..

— Чего это ты? Ну, не знаю. У тебя всё есть. Кол осиновый. А что?

— Ничего. Твоя Лялька всё лето рисовала. Может, остались краски какие, бумага, кардонки?..

— Не-е. Она всё с собой увезла, в школу. У них теперь требования, знаешь какие!

— Тогда найди мне простой карандаш и листик бумаги. Я у себя обыскалась.

— Кляузу будешь писать?

Стеша обиделась:

— Я когда-нибудь кляузничала?

— Тогда зачем тебе карандаш и бумага? Ладно, погоди, посмотрю.

Нюра ушла в избу и вернулась с карандашом и тонкой пачкой писчей бумаги.

— Вот тут Лялькины каракули. Не получалось что-то. А обратная сторона чистая. И карандаш хороший, целый. Вот ещё, погоди, — она раскрыла ладошку, — резинка, ластик. Напишешь кляузу, сотрёшь и опять напишешь, — она рассмеялась. — А что это ты про день рождения?

— Да ничего. У меня, сегодня. Спасибо тебе, Нюра.

— Поляну накроешь? — закричала Нюра вслед.

— Какую поляну?

— Какую… Полбанки хоть поставишь?

— А, конечно. — Стеша в нетерпении притопывала ногами, — вечером…

Она осторожно обломила ветку с яблоком и листвой, осторожно, чтоб не стряхнуть созревшее яблоко, поддерживая снизу ладонью, разместила ветку на розовой скатерти. Положила листок бумаги на кухонную доску и долго точила нож, чтоб очинить карандаш — грифель, знала она, должен быть длинным и острым.

Ну и что с того, что карандаш серый? Ты же знаешь, что яблоко красное. Если понимать, что рисуешь — то и получится.

Яблоко было не только красное. Оно было ещё жёлтое, синее, зелёное и фиолетовое. И очень круглое. Стеша не представляла, что предметы бывают такими объёмными и весомыми. А тень, оказывается, не тёмная, а почти такая же, как свет, только другая, с отражёнными воспоминаниями. А зелёные листики сворачиваются, тают, а потом опять чернеют, и всё это по каким-то правилам, указаниям, непонятным пока для Стеши, получается какое-то неведомое государство, чужое налаженное хозяйство, чужое, но гостеприимное — заходи, пожалуйста, будь как дома. Легко сказать…

Время шло, и свет из окна перемещался. Стеша вдогонку исправляла, стирала, портила, пока не догадалась, что всему своё время и можно взять другой листок и начать всё заново.

«Всё, как в жизни, — поражалась Стеша, — да нет, это и есть сама жизнь, где ж ты была раньше, дура старая…»

Под вечер зашёл за творогом культурный дачник, и Стеша не удержалась. Она вынесла рисунок и смущённо залепетала:

— Глядите-ка, Антон Петрович, какое у меня яблоко выросло в одночасье.

Антон Петрович взял рисунок, вытянул руку и прищурился.

— Вот здесь яблоко красное, а здесь — розовое-розовое, и немножко голубое. — Стеша азартно тыкала пальцем. — А листья…

Антон Петрович вздохнул.

— Сами рисовали? А красок, конечно, нет? Ну, ладно…

Он побрёл по дороге, помахивая творогом.

Вечером пришли гости — Нюра с Володей. Подарки принесли: бутылку «Амаретто», два сникерса и банку растворимого кофе «Нескафе».

— Пей, Степанида, американское кофе и будешь ты крутая, — гудел Володя.

Он недавно выкупил у колхоза пилораму и строил планы.

— Ну, да, крутая, — возразила Нюра, — теперь Амаретто со сникерсом принимают ханыги вместо портвейна и барбариски.

— Чего ж принесла? — улыбнулась Стеша.

— Портвейна теперь с огнём не сыщешь.

Стеша поставила на стол бутылку спирта «Royal»

— Это — другое дело, — обрадовался Володя. — Ветер перемен надо ловить в полный рост.

— Радуется бизнесмен, — ворчала Нюра, — погорит он со своей пилорамой, и к бабке не ходи…

Стеша прикрыла глаза и затихла.

— Да нет, Вова, — очнулась она, — всё у тебя будет хорошо.

— Вот! Вот! Не мальчика, но мужа! Нюрка! Девяносто третий год на дворе. Ельцин что сказал — берите, сколько можете унести!

— Сказал! То он про демократию. Народам. Этим… удмуртам.

— Теперь все удмурты! А демократия — это и есть деньги!

Володя развеселился окончательно и запел:

Дайте в руки мне тальянку,Про любовь играть хочу.Полюблю я итальянку, —Эх, визу в Пизу получу!

— Охальник, — рассмеялась Нюра.

Это было действительно смешно, но Стеша только улыбнулась — она вдруг поняла, что смеяться хочет только от счастья.

На следующий день дачник Антон Петрович прислал с мальчишкой пакет. Стеша тут же на крыльце вынула из него коробку с ученическим набором масляных красок, две плотные белые картонки с зернистой поверхностью, и три кисточки — широкую, среднюю и совсем тоненькую, рыжую с острым кончиком. Мальчишка с любопытством рассматривал Степаниду.

— Выдавливать умеете? — спросил он.

Ночью Стеша разговаривала с репродукцией иконы Владимирской Божьей матери.

— Матушка, извини, что я с тобой не разговаривала, я не знаю, как полагается. Руки у меня не болят, и ноги у меня не болят, и спина у меня не болит, и живот. И душа у меня не болит. Не болела. Что делать? Я увидела, чего нет, чего не было, а оказалось — есть, и душа теперь неспокойна. Сделай так, чтобы у меня не болели хотя бы руки и голова…

С непривычки подбирать слова было так же трудно, как рисовать, только чуда в этом не было, и Стеша заснула.

2

В галерее, куда Плющ заглянул справиться о своих делах, у стены стояли несколько работ, написанных на оргалите, крашеном половой краской. Настоящий деревенский примитив без понтов, с удивительным чувством цвета, с нежной отвагой в композиции, с беззащитностью, вызывающей тревогу.

— Как вам наша начинающая? — похвастала хозяйка. — Настоящая бабка, из деревни. Готовый брэнд. Будем раскручивать.

Плющ не знал, что такое «брэнд», но он знал хозяйку — эти комсомольские работники крутить умеют, и только в свою сторону. Константин Дмитриевич решил съездить, посмотреть на гения чистой красоты и предупредить, рассказать хотя бы, как нужно защищаться. Он подъехал к избе на такси, деловито вытащил из багажника рулон бортовки и пачку реек для подрамников, и, приподняв шляпу, представился выглянувшей Степаниде.

— Плющ.

— Что? — не поняла Степанида и огляделась.

— Константин Дмитриевич. Можно просто Костик. Вы же старше меня.

Степанида измерила маленького наглеца взглядом, улыбнулась и повела в дом.

Приезд Плюща был похож на возвращение после недолгой разлуки. Стеша рассказала, как набрели на неё охотники за иконами, как осторожно охали, как отобрали небольшую пачку картинок и заплатили — целых сто долларов. Как потом приезжала девка и взяла на комиссию пять картин.

— Как ты думаешь, вернёт?

— Скорее всего, деньгами, — ответил Плющ. — Всё ясно, пойдём спать.

Он остался так естественно, что в селе никто не удивился. Нормальный ход. Повезло Стешке на старости лет. Мужичок хоть маленький, но рукастый, решительный и даже, порой, сердитый. Стешку гоняет — только так, заставляет мазать свои картинки, а сам — и дрова колет, и неполадки разные в хозяйстве поправляет. А у Стешки, похоже, и правда талант какой открыли — что ни день, машины подъезжают, иномарки, а маленький Дмитрич — Кот Котофеич, ведёт переговоры.

За два года рейтинг художницы Стеши — она так подписывала свои картины — поднялся до заметного: её имя шелестело среди галеристов и коллекционеров.

Доллары Стеша небрежно сбрасывала в жестянку с иголками и напёрстками. Плющ сколачивал подрамники, натягивал холсты, грунтовал — фабричным холстам он не доверял.

В творчество Стеши Константин Дмитриевич не вмешивался, давал иногда профессиональные советы — и то, если попросит. Много писал сам. Он затеял цикл «Сто портретов одной женщины» и так увлёкся, что перестал гонять Степаниду.