Макар Троичанин - Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 1

«Что б такого поесть?». Вилли ещё раз изучил съестные запасы, выбрал консервированную ветчину в большой прямоугольной банке, поколебавшись, добавил копчёную свиную колбасу в смальце, упечатанную в керамическую плотно закрытую посудину, достал зелёный горошек, дольки лимона в мёде, ананасный сок. Покопавшись, нашёл в овощном ящике ещё целые картофелины, проросший лук, почерневшую морковь. Вспомнил жалобы Эльзы. «Ничего себе, нечего есть!» Осталось управиться с набранным. «Картошку поджарим, люблю жареную картошку! Да ещё с горошком. А вот и сковорода. На смальце. То, что надо. Ветчину – в эту кастрюлю, слегка посолим, добавим смальца, а сверху – нарезанные морковь и лук и несколько долек лимона, закроем поплотнее, и пусть потушится. Ей много не надо, пусть только попарится. Картошка поджарится, рядышком подогреем колбасу, а потом уже, тоже рядышком, положим горошек. Чёрт, как хочется есть!». Пока на плите жарилось и парилось, гауптштурмфюрер приготовил тарелки, вилки, ножи, поставил отмытые бокалы и в центр стола – бутылку мадеры. В высокие стаканы налил сок.

- Эльза! Кушать подано! Эльза! Спускайтесь, есть хочется.

- Минуточку. Я ещё не готова.

«Чёрт бы тебя побрал, кукла гевисмановская! Уже снова набралась гонора, всё забыла, порченое нутро всё равно лезет наружу». Пришлось ждать минут десять. За это время он сходил в ванную, умылся, посмотрел в зеркало и не узнал себя. На него глядело осунувшееся и заросшее щетиной лицо взрослого мужчины с отчётливыми морщинами на лбу и от носа ко рту, раньше их, вроде бы, не было. «Вот это да! Надо бы побриться». Бритва нашлась. Процедура оказалась болезненной, щетина трудно поддавалась забывшим рукам и тупой бритве. Чертыхаясь и напрягаясь, он кое-как соскоблил появившуюся вдруг обильную и грязную растительность. Смочил лицо одеколоном. Из зеркала на него посмотрело ещё более незнакомое и очень худое лицо загнанного кретина с неживыми глазами. «Господи, когда-нибудь всё это кончится?». Вернулся на кухню.

- Эльза! Мне надоело ждать!

- Не забывайся, Вилли. Подождёшь.

Она спустилась.

- Какой ты нетерпеливый. Не могла же я выйти к обеду в беспорядке.

Да, теперь она была прежней. Локоны подвиты, ресницы и брови подведены, губы подкрашены, щёки подрумянены, глаза излучали уверенность и спокойствие. Она надела синее блестящее платье под цвет глаз, открывавшее её полные белые руки до плеч. Поверх глухого стоячего ворота спускалось на высокую грудь жемчужное ожерелье.

- Вы, как всегда, неотразимы. Гевисман не стоит вас. Будь я на его месте, никогда не оставил бы вас одну.

Она милостиво улыбнулась, привыкшая к комплиментам как к обязательному обрамлению своего существования.

- Забудем о нём. Ну, чем ты хочешь меня накормить? Учти, что я страшно голодна. Всё съем и напьюсь.

- Обязательно напьёмся, - согласился Вилли.

- Ты же не пьёшь?

- С вами я на всё готов.

Она снова улыбнулась, исподлобья посмотрела на него долгим взглядом:

- Запомним.

Вилли разложил на тарелках поровну, и Эльза не возражала, налил вина себе и ей, она увидела наклейку с названием, поморщилась, но снова промолчала.

- Прошу!

Гауптштурмфюрер отодвинул её стул, помог ей сесть и сам уселся напротив. Было даже как-то торжественно: для Вилли - потому, что он впервые был в роли главного лица за столом в этом доме, да ещё напротив красивой женщины, о возможной доступности которой он никогда и не думал, для неё - потому, что приятно возвратиться, хотя бы на время, в прежнее привычное состояние собственной неотразимости и власти над мужчиной, которому нравилась, она это видела и чувствовала.

- За что выпьем? – спросила, подняв бокал.

- За наше здоровье! – не придумав ничего оригинального, предложил Вилли.

- Это ты хорошо придумал. Я, признаться, ожидала, что ты предложишь выпить за меня, за присутствующих прекрасных женщин, как у нас говорили. Лицемеры! Ты – молодчина!

Выпили. Оба с жадностью набросились на еду и молча поглощали её, пока не кончилась. Даже жалко стало, что больше нет. Эльза откинулась, погладила свой живот.

- Уф! Давно так вкусно не ела. Спасибо. Оказывается, у тебя масса нераскрытых достоинств, а я и не знала. Знала бы, заставляла б готовить. – Она громко рассмеялась. – Не сердись. Правда, вкусно. Мужчины умеют делать еду лучше, чем женщины. Наверное, потому, что обжоры. Я сужу по Гевисману. Тот ел и давился от жадности. Смотреть противно. – Она брезгливо сморщила губки.

Снова выпили, теперь уже без тоста. У гауптштурмфюрера зашумело в голове, стало тепло и уютно, захотелось пустой болтовни даже с этой куклой, интеллект которой значительно уступал её внешним данным.

- Так бы всегда, - сказал он. – И никуда бы не уходить. Жить в этом доме вечно и не знать, что снаружи война. Как, Эльза, вы не против?

Ей тоже хотелось поболтать, но надо было ещё настроиться.

- Слушай, Вилли, дай-ка мне бутылку, вон там, внизу, с джином. Что ты меня поишь церковной жижей! И себе наливай, кто обещал – напьёмся?

Он выудил из кучи плоскую бутылку с белой этикеткой и красной металлической пробкой, отвинтил, понюхал, поморщился от сладковатого запаха спирта и одеколона, поискал глазами рюмки, не нашёл, выплеснул остатки мадеры из обоих бокалов в мойку и заполнил их джином доверху.

- Теперь ты мне нравишься, - похвалила Эльза. – А то твоя мадера на ходу из мозгов выветривается. Только злеешь.

Она бережно поднесла к губам полный бокал и плавно без остатков влила в себя джин, облизала губы влажным языком, вздохнула глубоко и весело посмотрела на собутыльника. «Ничего себе, - подумал Вилли, - я так не смогу, это слишком, враз окажусь под столом. Но что делать? Отказаться невозможно, стыдно. Была, не была!». И гауптштурмфюрер, в отличие от Эльзы, одним махом, запрокинув голову, заглотил свою порцию, крякнул, хыкнул и стал искать глазами, чем бы заесть. Кроме сока, ничего не осталось. Жадно запил. Она насмешливо уже затуманенными глазами смотрела на него, наслаждаясь собственным окосевшим состоянием и ожидая, когда напарник дойдёт до её кондиции.

- Мужчина! Офицер! – похвалила с улыбкой. – Кстати, ты мне ещё не рассказал, где добыл форму с крестом и где потерял моего кобеля. Давай, выкладывай. Да налей ещё немного, - она подала бокал, - не дополна, а то некому будет слушать.

Как ни странно, но джин не свалил Вилли. Голова кружилась, язык начал слегка заплетаться, но сознание было ясным и даже обострённым. Помогла, очевидно, не отпускавшая нервная напряжённость.

- Эту форму и крест дал мне фюрер, - похвастал он, выпятив грудь.

Вкратце рассказал, как это было, опустив ощущения и то, где и как расстался с Гевисманом, не упоминая о расстреле бронетранспортёра, о том, как добирался сюда, чтобы затаиться на день или больше, по обстоятельствам.

- Ну и правильно сделал, что пришёл, - заплетающимся языком одобрила порядком осоловевшая Эльза. – Не пожалеешь. Ты так и не куришь?

- Нет.

- Тогда сходи ко мне, принеси, пожалуйста, сигареты, там, на ночном столике, и пепельницу. Зажигалка есть? Да ладно, здесь есть спички. Сходи.

Гауптштурмфюрер встал, опершись о стол. Слегка пошатывало. Неуверенно передвигая ноги, пошёл из кухни, мимоходом касаясь стен, а потом поднялся наверх по лестнице, резко толкнул ладонью дверь в её комнату, ввалился и осмотрелся весёлыми глазами. Ему давно хотелось побывать здесь, он никогда не видел спальни богатой женщины, дамы, и она казалась загадочной, таинственной, не такой, как у всех. А встретил его типичный мужской бардак, если не сказать больше. В углу комнаты стояла широкая неприбранная кровать с явно несвежим бельём и наполовину сброшенным на пол толстым тёплым одеялом в розовом атласном пододеяльнике. Две подушки сохраняли вмятины головы хозяйки, а поверх них валялся тот самый халат, в котором она встретила Вилли. Особенно поразил гардероб или шифоньер с открытыми зеркальными дверцами, где всё было беспорядочно навешено, навалено и перемешано, лежало на дне большой кучей, из которой торчали оголённые деревянные и металлические плечики. На туалетном столике у кровати чего только не было! Среди косметики торчали две свечи с натёкшим на перламутровую поверхность воском, стояла до предела загруженная пепельница, лежали несколько нераспечатанных пачек сигарет, одна из которых свалилась на ковёр. Рядом со столиком стояли и лежали винные бутылки, пустые и полные, два грязных стакана и вскрытые и закрытые банки с соком. «Ай, да красотка!» Покачав головой и удовлетворённо рассмеявшись, гауптштурмфюрер взял сигареты и пепельницу, рассыпая из неё окурки на ковёр и не собираясь их поднимать – «всё равно свинарник», и вышел, не закрыв дверь. Эльза сидела за столом, широко и некрасиво расставив ноги, упершись локтями в стол, а лицом в ладони. Глаза её бессмысленно уставились в столешницу, тонкая морщина – «ого!» - перерезала лоб. Видно было, что она думает, с непривычки ей тяжело, да и алкоголь тормозит и сбивает мысли, опыта нет, не часто ей приходилось думать и решать за себя.