Одри Ниффенеггер - Соразмерный образ мой

Чем глубже Мартин погружался в виртуальный мир, тем отчетливее понимал, что за деньги ему принесут под дверь все, что угодно. Пицца, сигареты, пиво, яйца «Счастливая несушка», газета «Гардиан», почтовые марки, электрические лампочки, молоко — все это и многое другое доставлялось по первому требованию. Он заказывал десятки книг через «Амазон», и очень скоро нераспакованные стопки перегородили всю прихожую. В прежние времена Мартин любил рыться в картографическом магазине «Стэнфордз» на Лонг-Эйкр и теперь едва не запрыгал от радости, узнав, что у этого магазина есть свой сайт. В его квартиру потоком хлынули карты и атласы, а также путеводители по незнакомым странам. Мартин настолько воодушевился, что заказал всю печатную продукцию, имеющую отношение к Амстердаму, и оклеил стены туалета картами этого города. На них он проложил маршруты, которыми, по его мнению, ходила Марика. Сам того не зная, он по наитию совершенно точно определил, что живет она в районе Йордан. Составив для нее распорядок дня, он приохотился сопровождать ее во время велосипедных прогулок по набережным каналов, а потом заходил с нею вместе в овощные лавки и покупал ее любимые экзотические овощи, хотя сам их в рот не брал. Фенхель, иерусалимские артишоки, цикорий. По его убеждению, это были несъедобные растения. В рацион Мартина входили чай, тосты, яйца, эскалопы, картофель, пиво, карри, рис и пицца. Особое пристрастие он питал к пудингу. Но в его воображении Марика бродила по уличным рынкам Амстердама и загружала корзину своего велосипеда фрезиями и брюссельской капустой. Ему вспоминались прогулки, которые они с Марикой совершали не одно десятилетие тому назад, изумительными весенними вечерами, когда их роман был в самом разгаре — даже Амстердам, казалось, умолкал, а всплески весел и крики чаек вновь и вновь отражались звукозаписью прошлого от выстроившихся вдоль канала домов семнадцатого века. У себя в спальне Мартин то и дело останавливался перед картой и нажимал указательным пальцем на ту точку, где находилась радиостанция — нынешнее место работы Марики. Закрыв глаза, он молча, одними губами повторял ее имя — ровно сто раз. Таким способом он принуждал себя воздерживаться от телефонных звонков. В каких-то случаях это помогало. Иногда все же приходилось звонить. Она не отвечала. Мартин воочию представлял, как она откидывает крышку мобильника, хмурится при виде его номера и щелчком захлопывает крышку.

Посреди домашнего бедлама сохранялся небольшой островок, подвластный здравому смыслу, — письменный стол Мартина. На него не распространялись ритуалы и принуждения; если Мартина во время работы одолевала навязчивая идея, он вскакивал из-за стола и выносил ее из кабинета. Нет, конечно, перед началом и после окончания работы соблюдался ритуал протирки, но в остальном письменный стол был оазисом спокойствия. Компьютер служил исключительно для дела, электронная почта — для переписки с редакторами и корректорами. Помимо составления кроссвордов Мартин еще выполнял переводы с редких древних языков на всевозможные современные. Он был членом одного интернет-форума, где специалисты со всех концов земного шара вели дискуссии о достоинствах различных текстов и забавлялись тем, что высмеивали труды переводчиков, не принадлежащих к их форуму.

Впрочем, теперь интернет все чаще вторгался в пределы этого заповедного кабинетного острова, и Мартин ловил себя на том, что отслеживает на «Е-Bay» аукционы по продаже аквариумных фильтров и каждые десять минут залезает на «Амазон», чтобы проверить, как расходятся его сборники кроссвордов. Номера позиций удручали: то 673082, то 822457. Один-единственный раз его последний сборник поднялся до строчки 9326. Это были именины сердца; перед отходом ко сну Мартин решил еще разок зайти на сайт — и увидел номер 787333.

Притом что Мартин без труда находил «Young Girls Hot to Meet You!!!», а также «Big Busted!?! S*xy Moms» и массу иных возможностей утолить свою похоть и чужую алчность, ему так и не удалось разыскать во Всемирной паутине Марику. Он раз за разом гуглил ее имя, но она принадлежала к тем уникальным, неуловимым натурам, которые обитают исключительно в реальном мире. Марика нигде не публиковалась, не получала премий, засекретила свой номер телефона и никогда не появлялась в чатах или на форумах. Казалось бы, у нее на рабочем месте должна быть электронная почта, но в справочнике радиостанции ее имя отсутствовало. Если верить интернету, Марики не существовало в природе.

Месяц за месяцем исчезали без следа, и Мартин уже стал сомневаться, была ли вообще такая женщина — Марика, которая с ним жила, целовалась и декламировала голландские стихи про наступление весны. Месяц за месяцем он корпел над своими кроссвордами и переводами, до крови оттирал руки, считал, проверял — и ругал себя за то, что без конца моется, считает и проверяет. Он готовил в микроволновке замороженные полуфабрикаты, все на один вкус, и поглощал их на кухне, читая за едой. Сам стирал свои вещи, и они ветшали от избытка отбеливателя. Бывало, он слышал погоду: ливень, дождь со снегом, ветер, а то и гром. Изредка у него возникал вопрос: а что будет, если взять да остановить все часы? Виртуальный мир существовал вне времени, и Мартин считал, что в принципе можно обходиться без привязки к световому дню. От этой мысли ему становилось грустно. Без Марики он превратился в электронный почтовый ящик.

Каждую ночь, лежа в их супружеской постели, Мартин грезил о спящей Марике. С возрастом она немного раздалась, и он полюбил ощущать рядом с собой ее мягкость, теплую полноту и каждую выпуклость. Иногда она тихонько всхрапывала во сне, и теперь Мартин в темноте явственно слышал, как из неведомой амстердамской спальни к нему плывет ее посапывание. Он снова и снова твердил ее имя, пока оно, превратившись в бессмысленное сочетание звуков — ма-РИИ-ка, ма-РИИ-ка, — не вписывалось новой вокабулой в словарь одиночества. В его воображении Марика всегда пребывала в одиночестве. Он и мысли не допускал, что она могла найти кого-то другого. Даже вопросом таким не задавался. Без того, чтобы представить ее всю целиком — зарывшееся в подушку лицо, холмики ягодиц под одеялом, — Мартин не мог заснуть. А заснув, то и дело просыпался от слез.

С каждой уходящей ночью ему становилось все труднее рисовать себе внешность Марики. В смятении он прикнопил к стенам квартиры десятки фотографий. Почему-то от этого стало только хуже. Реальные воспоминания начали вытесняться образами; его вторая половина, женщина из плоти и крови, превращалась в палитру красок на плотных бумажных прямоугольниках. Да и палитра эта со временем выцветала — ему ли не видеть. И протирать не было смысла. Марика растворялась в отбеливателе памяти. Чем больше усилий прилагал он к тому, чтобы ее удержать, тем быстрее она таяла.

НОЧЬ НА ХАЙГЕЙТСКОМ КЛАДБИЩЕ

Сидя за письменным столом, но не включая лампу, Роберт наблюдал, как под окнами исчезает в сумерках заросший сад у подъезда «Вотреверса». Дело было в июне, и дневной свет вроде как повис на деревьях, будто сад выпал из времени и превратился в свой увеличенный до предела образ. Взошла луна — почти полная. Роберт поднялся со стула, встряхнулся и, захватив прибор ночного видения и фонарик, направился к черному ходу. На лестнице он постарался не топать — Мартину везде мерещились злоумышленники. Шагая через задний двор в сторону зеленой двери в стене, Роберт избегал ступать на гравиевую дорожку и держался хлюпающей, замшелой почвы. Он воспользовался своим ключом и прошел сквозь стену прямо на кладбище.

Там он оказался на плоской асфальтированной площадке — под ней находились Лестничные катакомбы. Ступени по обеим сторонам площадки спускались до уровня земли; в этот вечер он предпочел спуститься по западной лестнице и направился в сторону аллеи Диккенса. Фонарик зажигать не стал. Под пологом густой листвы воцарилась темнота, но ему было не впервой проделывать этот путь в потемках.

На Хайгейтском кладбище ему было милее всего ночью. В ночное время здесь не слонялись посетители, не взывали о прополке сорняки, не докучали журналисты — кладбище, никем не потревоженное, простиралось в лунном свете нежно-серым видением, каменным безбрежьем викторианской скорби. Иногда у Роберта возникало желание позвать с собой Джессику и пройтись с нею вместе по сумрачным аллеям, слушая вечерние звуки — голоса зверей, перекликающиеся вдали и умолкающие с его приближением. Но Джессика, разумеется, видела десятый сон у себя дома; узнай она о его ночных вылазках — его бы тут же лишили доступа на кладбище. В качестве оправдания он говорил себе, что совершает обход территории, защищает могилы от вандалов и гоняет самозваных охотников за вампирами, которые повадились сюда в семидесятые и восьмидесятые годы.[17]

Роберту и в самом деле встречались по ночам какие-то люди. Прошлым летом из чугунной ограды на юго-западной оконечности кладбища кто-то вытащил острый штырь. Пока в ограде зияла дыра, Роберт стал замечать, что на кладбище вечерами бегают дети.