Ирэн Роздобудько - Пуговица. Утренний уборщик. Шестая дверь (сборник)

Ознакомительный фрагмент

Я купил себе длинный кожаный плащ и в один из дней устроил роскошный ужин для своих сотрудниц-«дюймовочек». Бабушка Валя промокала платочком покрасневшие глаза, Платоновна наслаждалась импортным ликером, а Ритуся теребила под столом мою ногу своей разгоряченной ступней. Словом, жизнь начинала налаживаться, загнивающий капитализм постепенно побеждал, а я с головой окунулся в новую игру, и она начинала мне нравиться. Когда горемычного шефа отправили на заслуженный отдых, наш рекламный отдел уже цвел махровым цветом, а всю съемочную группу накрыла волна-цунами цинизма. Последующие три года мы были нарасхват, а у меня появились заказчики из соседних областей… Настоящий успех пришел после того, как я снял (все придумывал и снимал сам) музыкальный клип с участием дочери местного авторитета. Его крутили несколько месяцев по всем каналам, а мне начали позванивать из столицы.

Я снова начал функционировать как… на войне. Тихое болото кинотеатра, по крайней мере, давало возможность чувствовать себя свободным.

Я больше не был представителем «потерянного поколения», жизненная дистанция ежедневно увеличивалась, и мне нужно было тренировать легкие.

Проснулся ли во мне вкус к жизни? К обеспеченной жизни – точно! А главное, я понял, что эту жизнь могу создать сам, своей головой. Это было приятное ощущение. Раньше и представить себе такое было трудно!

Я мечтал, что вскоре смогу вознестись так высоко, что у меня хватит сил, средств и нужных связей, чтобы наконец сделать что-то стоящее. И я знал, что именно: снять фильм «Безумие»… А вернее – восстановить его. Бред! Все – не так! Почему я до сих пор не мог сказать правду?

Я найду Елизавету Тенецкую и предложу ей снять этот фильм. Это будет деловая встреча и деловое предложение.

…В декабре 1994 года я собирался переезжать в город своего детства.

Я возвращался туда победителем. Мне предлагали огромные по тем временам деньги, и предполагалось, что их сумма будет расти пропорционально моим успехами. Я был нужен. Меня ждали. У меня было множество планов и свежих идей. Только к одному я не был готов – услышать: «Богач, я не люблю тебя!»…

Денис

1996 год

…Я жил в просторной двухкомнатной квартире неподалеку от телецентра. Два раза в неделю заезжал к родителям, загружал им всегда полупустой холодильник разной вкуснятиной. Все это я мог достать в специализированных магазинах, а чаще – у своих заказчиков.

Здесь я окунулся в совершенно иную жизнь. Время бурных митингов, которое обошло меня в провинции (там было тихо, как в оазисе), уже закончилось. Началось время пустых прилавков, будоражащих ток-шоу, «купонов», миллионных купюр накануне денежной реформы и… сериалов. Благодаря этому последнему фактору работы у меня было хоть отбавляй – каждая тридцатиминутная серия отбивалась рекламным блоком…

У меня были причины ненавидеть себя. Я был не таким, каким должен был быть, если бы жизнь сложилась иначе. Я не хватал брусочки сливочного масла, едва его вывозили в торговый зал универсама, не варил гороховый суп и не обсуждал безумные цены. Из заплесневелого «совка» сразу перешел в махровый капитализм. Как способный ученик, я будто перепрыгнул через несколько классов, и многое прошло мимо меня. Когда я выковыривал из-под ногтей кровь и грязь в Афгане, мои ровесники читали «Огонек», смотрели «Покаяние» и ссорились со старшими. В «уездном городе N», в этой тихой заводи, я практически ничего не знал о митингах, акциях неповиновения, студенческих голодовках… Я стал обывателем, которому подвернулась возможность сытно есть и подниматься вверх даже не своими ногами, а на эскалаторе. Чтобы окончательно не утратить уважения к себе, в первые два года пребывания в столице я написал и защитил диссертацию по теме «Манипулятивные технологии в системе массовых коммуникаций». И снова попал в яблочко! Это было практически новым словом в рекламном бизнесе, который развивался бешеными темпами. Помимо своей основной работы я два раза в неделю читал лекции студентам на сценарном отделении кинофакультета. В меня влюблялись студентки, самых лучших я водил в «Националь», угощал суши… Мимо, все мимо!

Из моих старых приятелей на плаву остался только Макс, тот самый, с которым мы отдыхали на турбазе после вступительных экзаменов сто лет назад. Он сам нашел меня после того, как диссертация стала притчей во языцех среди телевизионщиков. Я пригласил его поужинать в «Националь».

Когда мы встретились у входа в ресторан, я его не сразу узнал. Макс изменился, как-то округлился. Он неловко топтался на пороге у стеклянных дверей и, едва завидев меня, произнес:

– Ну ты, старик, крутой! Да здесь же безумные цены!

Меня передернуло. Со времени своей службы в кинотеатре терпеть не могу разговоров о ценах и воспоминаний о том, как мне приходилось по несколько месяцев сидеть на жареных кабачках по 30 копеек за килограмм.

– Не волнуйся, я угощаю! – буркнул я и толкнул дверь.

Швейцар (кстати, бывший «афганец», с которым я однажды разговорился, а потом давал щедрые чаевые) улыбнулся и вежливо придержал дверь, отчего Максово и без того красное лицо пошло пунцовыми пятнами.

Я заказал множество вкусных вещей, водку и коньяк. Пока услужливые официанты выставляли все это на столик, понял, что нам почти не о чем говорить. Моя голова была занята кучей новых проектов, недоступных Максовому пониманию, он же, скорее всего, считал меня снобом, недорезанным буржуем. Мы выпили по первой.

– О чем твой диссер, Дэн? – спросил Макс.

Я вкратце изложил суть, с каждым словом убеждаясь, что зря трачу время – классовая ненависть так и перла из глаз приятеля.

– Что слышно о наших? – решил я сменить тему и тут же пожалел об этом. Потому что услышал малоприятные вещи: кто-то спился, так и не сняв ни одного кадра, кто-то уехал из страны, кто-то перебивается в бюро ритуальных услуг, снимая похороны и свадьбы… Многие с головой ушли в политику. Оказалось, что после моего добровольного решения пойти в армию я прослыл на курсе настоящим героем, обо мне говорили, были уверены, что я погиб…

– Кстати, – как можно непринужденнее сказал я, – а как поживает наша кураторша? Не помню, как ее звали – кажется, Елизавета Тенецкая?..

– Она давно уже не Тенецкая, – ухмыльнулся Макс, – разве ты не знаешь? Она… – Макс назвал известную фамилию лидера одной из партий.

– Вот как… – произнес я.

– Да-да. Он ведь тогда, оказывается, сидел. А теперь – шишка!

Видя, что я ничего не знаю об этой стороне жизни, Макс пустился в длинный политический экскурс.

– Да у тебя, кажется, была история с его женой, – вдруг хлопнул себя по колену Макс. – Ну, да! Помнишь? Вы еще потерялись во время экскурсии. Неужели забыл?

– Что-то припоминаю, – сказал я, – но смутно… Значит, она теперь домохозяйка?

– Ну, ты темный! – возмутился приятель. – Да она же сейчас известная личность. Особенно много о ней говорили года три-четыре назад, когда ты в своей Хацапетовке коров доил. Она ездила в Литву, когда там осадили телецентр. К Белому дому в Москву тоже ездила. Классные, кстати, фильмы там сняла. Талант не пропьешь!

– А что, она пила? – не понял я.

– Да нет, это выражение есть такое, темный ты человек! Дождалась бабенка своего звездного часа. А бабенка, скажу тебе, была что надо… Но никто за ней и ухлестнуть не успел: как только тебя в армию забрали, ее и турнули с кафедры. Наши девчонки говорили, что работала она где придется… Чуть ли не подъезды мыла. Вот такие дела.

Мне стало грустно. Я отвернулся от Макса и оглядел зал. Здесь в основном сидели постояльцы гостиницы – иностранцы из диаспоры, начинающие «дельцы» (тогда их еще можно было отличить по ярким пиджакам и толстым золотым цепям на бычьих шеях) с девицами, которые всегда дежурили в холле. Иностранцы веселились, обнажая безукоризненные фарфоровые зубы, «дельцы» ржали, тыча китайскими палочками в рисово-рыбные рулетики, девицы хохотали. Я подумал, что ненавижу все это, что для любви во мне осталось слишком мало места…

– Хорошо тебе, – донесся до меня голос Макса, – можешь ходить по таким шикарным местам…

Я кивнул. Пытался представить себе Елизавету Тенецкую – сейчас. Наверное, солидная дама, известный режиссер, сценарист… Значит, рано или поздно наши дорожки могут пересечься. Но, увы, мне нечего будет ей предложить. Да и вряд ли я осмелюсь подойти к ней.

…Я вернулся домой за полночь. Долго не мог заснуть. Оказалось, воспоминания не оставили меня. Я помнил все то, что некоторые счастливчики просто вычеркивают из своей жизни. Моя же память не была подобна губке, которую можно отжать и накапливать новые впечатления. Я помнил все. Каждое воспоминание имело свою кнопку: нажмешь – и пошло-поехало! Мысленно я нажал кнопку с надписью – «Август. 1977‑й. Лес».