Ариадна Громова - Мы одной крови — ты и я!

Но я не про них — шут с ними, с этими непробиваемыми и неуязвимыми, авось они сами понемногу вымрут под воздействием дальнейшего прогресса. А может, при этом дальнейшем прогрессе наука доберется до их жесткой застывшей системы, разморозит ее, заставит мозги самостоятельно действовать… Я — про тех, кто прочтет мои записки и подумает: «Ладно, этот кот говорит. Но ведь он пять лет молчал. И у меня лично способности гипнотизера пока не проявились. Значит, если я не понимаю кота, пса, лошадь, голубя, медведя, оленя, из этого еще не следует, что тут и понимать нечего…»

Ладно, хватит. Если я начну вот так отвлекаться, то рассказу моему конца не будет — я ведь уже третий месяц и говорю, и думаю только об этом. Ни о чем другом думать пока не могу и не представляю, что со мной будет дальше. Николай Антонович (это заведующий нашим хирургическим отделением) сказал, что, во-первых, человек ко всему способен привыкнуть, кроме собственной смерти, а во-вторых, что я правильно затеял писать: это будет способствовать разрядке. Возможно, это тоже из Арсенала Готовых Мнений; я подозреваю, что у Николая Антоновича за его большими очками в светло-серой оправе, за высоким безмятежным лбом спрятан этакий аккуратно укомплектованный наборчик для личного пользования. С учетом медицинской специфики. Ну что ж, и Механизм Готовых Мнений зачастую выдает некие истины. Волга, например, действительно впадает в Каспийское море, а лошади с удовольствием кушают овес. Если им дают.

Итак, допустим, что Николай Антонович выдал на-гора истину, и будем писать дальше, ожидая этой самой разрядки или явлений привыкания.

Глава пятая

Легче подавить первое желание, чем утолить все, что следует за ним.

Лишь в конце работы мы обычно узнаем, с чего ее нужно было начать.

После истории с боксером я чувствовал себя так неуверенно, что в Зоопарк идти побоялся: чего доброго, еще и там кого-нибудь загипнотизирую. Я постоял минут десять у метро «Краснопресненская», делая вид, что кого-то ожидаю, но толчея была страшная; я побрел вверх по Баррикадной, добрался до скверика перед высотным зданием и уселся там. Я все старался обдумать, что к чему и почему, и как мне теперь вести себя с Барсом, и говорить ли об этой истории другим — например, маме, Ольге, Соколовым — или пока всячески скрывать? Но только ничего я не обдумал, мысли шли как-то разорванно, беспорядочно, я ни на чем не мог сосредоточиться и даже будто бы боялся сосредоточиваться, а все перескакивал с одного на другое. В конце концов я вышел на Садовое кольцо, вскочил в троллейбус и поехал к Ольге — решил маму повидать.

Мама только глянула на меня и сразу сообразила, что у меня непорядки какие-то. Начала спрашивать, но я перешел в наступление: мол, ты сама плохо выглядишь, замучили тебя тут. Она и вправду была замученная совсем, бледная, тихая, под глазами круги — значит, бессонница опять началась либо дорогие внучата спать не дают. Да что там, я полчаса каких-нибудь просидел, и уже голова разболелась: то один визжит, то другой орет, то оба вместе примутся. Вовке год, у него зубы режутся. Алешке, правда, шестой, но он из болезней не выходит, дохлый какой-то, неизвестно в кого. Утихомирила их мама на время, сели мы с ней поговорить, я ей заодно капель Зеленина накапал, она выпила. «Спасибо, — говорит, — Игорек, а то я сама как-то забываю».

И тут как тут является наша дорогая Олечка, могучий индивидуум, энергии вагон, голос командирский (тоже неизвестно, в кого она у нас такая: мама уверяет, что Ольга — вылитая тетя Саша, папина сестра, но я эту тетю Сашу помню довольно смутно). И сразу начинается: «Вовке пора кашку варить, как же это ты, мама, забыла, ах да, ведь тут Игорь, здравствуй, Игорь, — и потом у Алешки пилюли кончились, я же еще утром тебе говорила, и что бы такое перекусить наспех, а то в буфете у нас все равно дикая очередь, я решила домой лучше забежать, а тут Игорь, оказывается, пришел, вот хорошо, давно тебя не видела, как живешь, чего такой хмурый сидишь, и вроде даже осунулся, побледнел, с кем неприятности: с девушками или с бациллами?»

Все это на одном дыхании, на одной интонации, в хорошем темпе — ей некогда размазывать, она человек деловой, отдел свой ведет — дай бог всякому, очерки ее любая газета возьмет: они оперативные, четко нацеленные, в самую точку, и ничего лишнего, лирика и пейзажи точно взвешены и измерены — от сих до сих, чтобы материал полегче глотался.

Я об Ольге почему таким тоном говорю, потому что я ее и вправду как-то не понимаю и не одобряю. Не то чтобы я ее не любил, — нет, у нас семейные связи довольно крепкие, и случись с ней что серьезное, так я просто автоматически включусь помогать. Но только уж очень она какая-то громкая и самоуверенная. И еще… обтекаемая! Никогда ни в какое рискованное дело не сунется. И ведь не потихоньку уклонится, а в открытую пойдет всем доказывать, что дело нестоящее, что нечего компрометировать нашу уважаемую газету и тому подобное, и уж уговорит других, это она умеет, будьте уверены! Вот за это я от нее и сторонюсь.

Первое время ссорился я с ней не раз, а потом прекратил: уразумел, что от этих ссор ни малейшего толку нету, да и быть не может. А теперь вот, за этот год, опять начались у нас с ней конфликты, уже из-за мамы.

И в этот раз я, конечно, завелся с пол-оборота. Мама вскочила, на кухню кинулась — ну как же, ведь надо нашей дорогой Олечке что-нибудь вкусненького приготовить, — а я говорю:

— Вот она, наша семья завтрашнего дня: даже домработница и та с высшим образованием и с многолетним медицинским стажем.

Ольгу никакой иронией не пробьешь, она преспокойно отвечает:

— Ты еще мальчишка все же и не понимаешь. Маме это доставляет удовольствие — она любит детей и умеет за ними ухаживать.

Я ей сказал, что любить детей и уметь за ними ухаживать должна в основном мать, и если это такое удовольствие, то зачем же себе в нем отказывать получай его сама целиком и полностью.

— Ну да, я, по-твоему, работу должна бросить! — уже со злостью отвечает Ольга.

А я говорю, что почему бы и нет, — неужели она себя считает более ценным специалистом, чем маму, с ее тридцатилетним стажем.

— Так она же вышла на пенсию! Не понимаю, о чем ты говоришь? — шипит Ольга — это чтобы мама не слыхала.

— Правильно, на заслуженный отдых. В связи с тяжелой болезнью. А любящая дочь создала ей условия для отдыха!

Ну и так далее. Она мне говорит, что домработниц вообще нет, а к двум детям и вовсе не сыщешь, а я ей — что есть ясли и детсады; она мне — что при работе в редакции ясли и детсады не решают вопроса, и домработница тоже, что она не может уехать в командировку и бросить детей на чужого человека, а я ей — что все это надо было обдумать заранее, а вообще это свинство с ее стороны и маму она угробит. Тут Ольга опять зашипела и показала глазами на кухню. И сказала, что вот, мол, когда у меня самого дети будут… Ну, это она всегда чуть что говорит, — да и не только она, это же из того самого Набора Готовых Мнений. И всегда я злюсь и отвечаю в том духе, что если, мол, у человека появляются дети, то это еще не резон, чтобы ему становиться подлецом и эгоистом, а совсем даже наоборот.

Но тут я не стал отвечать, а временно умолк, потому что мне пришло в голову… Ну, легко догадаться, что мне могло прийти в голову в тот день. Надо внушить Ольге… А вот что именно ей внушить?

Был бы я посерьезнее — ну, честно говоря, просто поумнее, — я бы не стал вот так, с ходу проводить сеанс гипноза. Все надо было спокойненько обдумать: что внушать, в какой форме, как сделать, чтобы Ольга ничего не заподозрила, и что вообще из всего этого выйдет. А я, как мальчишка, загорелся этой гениальной идеей: тут же перевоспитать Ольгу и освободить маму! Поколебался немного, хотел отложить, а потом успокоил себя — надо же попробовать, неизвестно еще, получится ли, ведь вот с Валеркой Соколовым не получилось.

Тут как раз мама кричит:

— Оля, иди поешь, и ты, Игорек, тоже!

И Ольга, представьте, блаженно улыбается и говорит мне этаким разнеженным голосом:

— Ну, разве тебе это не напомнило о детстве? А ты говоришь: домработница…

— О детстве мне это напомнило в том смысле, — отвечаю я, — что мы с тобой вот именно не дети, а здоровенные зрелые индивидуумы, и чтобы такой индивидуум всем своим весом усаживался на шею больной старой женщины, — да это же со стыда сгореть можно!

Ольга зашипела, как сало на сковороде, и со страшной силой ринулась в кухню, а я поплелся за ней. Я все обдумывал, что же делать, но как посмотрел на мамин знаменитый салат и на домашние голубцы, так у меня слюнки и потекли, и я немедленно сообразил, что с утра ничего не ел.

— Накинулся! — ехидно сказала Ольга. — Из жалости к маме, наверное!

Но такими штучками аппетит у меня не отобьешь. Сам я не попросил бы есть, мне вообще не до того было, но раз уж все равно мама Ольгу кормит… Словом, я моментально уплел все, что было на тарелке, мама налила мне кофе и ушла кормить Вовку, и я понял, что это и есть самый подходящий момент для пробы.