Перекрестки - Франзен Джонатан

Расс во все глаза смотрел на маленькую женщину в зеленом пальто. Пожалуй, тогда он в нее и влюбился. Его тронуло, что ее настолько глубоко волнует тот же вопрос, который занимает его самого. И еще его тронуло, что она облекла в слова мысль, которая давно жила в нем, но он не умел ее выразить. Он остро ощутил, как ничтожен по сравнению с нею. Но не застеснялся – напротив, ему захотелось погрузиться в нее.

– Я зайду в церковь, помолюсь, – сказала Мэрион. – Больно чувствовать себя так близко к Богу и не быть хорошей католичкой. Мне кажется, духовно я давно не развиваюсь.

– Можно я приеду на следующей неделе?

Она печально улыбнулась.

– Не сердитесь, но вы не самый перспективный кандидат, мистер “Бог не обидится на шутку”.

– Вы же сами пытаетесь найти ответ на вопросы веры.

– У меня на то есть причина.

– Какая… причина?

– Позвольте, я… как думаете, вы еще вернетесь в резервацию?

– Когда-нибудь непременно.

– Возьмите меня с собой. Мне так хочется увидеть ее своими глазами.

Мысль о поездке с ней вдвоем на плоскогорье показалась Рассу чем-то вроде награды в царствии небесном – желанной, но такой далекой. Сейчас она скорее напоминала отговорку.

– С превеликой радостью все вам покажу.

– Хорошо, – сказала Мэрион, – теперь мне будет чего ждать. – И добавила, развернувшись: – Вы знаете, где меня искать.

Значило ли это, что можно ее отыскать когда ему заблагорассудится, или только когда он поедет в резервацию? Слова ее можно было истолковать двояко, как и слова Иисуса. Два дня спустя Расс еще ломал голову над толкованием, когда в лагерь на его имя пришло письмо без обратного адреса, но с маркой Флагстаффа. Расс взял письмо, удалился в барак, сел на койку.

Дорогой Расселл!

Я совсем забыла поблагодарить вас за исцеление от суеверия.

Вы так великодушно меня терпели – я словно увидела солнце, которое долгие месяцы скрывалось за облаками. Надеюсь, вы найдете все, что ищете, и даже больше.

Ваша в Боге и в дружбе,

Мэрион

И в письме ее, во фразе “надеюсь, вы найдете” с привкусом прощания, сомневающийся разум углядел бы двусмысленность. Но тело оказалось умнее. Охватившее его ощущение привычно зародилось в паху, но непривычно пропиталось чувством – надеждой, благодарностью, образом конкретного человека, ее одухотворенным взглядом, ее затейливым умом. Рассу не верилось, что такая прелестная женщина считает себя хуже него, однако ж она недвусмысленно написала об этом собственной рукой: “вы меня терпели”. Эти слова так его взволновали, точно она прошептала их ему на ухо.

На следующий день Расс отпросился у интенданта, и тот даже не поинтересовался, по какой причине. Джордж Джинчи по-прежнему устраивал построения и переклички, но с тех пор, как закончилась война, в лагере толком ничего не делали, только имитировали деятельность: сейчас Джинчи пытался раздобыть снаряжение для собранной им футбольной команды. Старый “виллис” каким-то чудом оставался на ходу, и Расс поехал на нем сперва в публичную библиотеку, а оттуда, не найдя Мэрион, к дому ее дяди, который узнал по опунциям во дворе. Как ни странно, без тени страха постучал в дверь. Расс считал, что брак мужчины и женщины – в природе вещей, заповеданной Богом, однако уже не думал о том, что в мире полно женщин и он, быть может, еще с кем-то познакомится: для него теперь существовала одна-единственная женщина. Теперь ему казалось, их случайная встреча в библиотеке несла на себе печать Бога. Постучавшись к ней в дверь, Расс всего лишь воплотил замысел Бога, сотворившего мужчину и женщину, – иными словами, он осознал в себе мужчину.

Она была в джинсах и просторной белой рубашке, завязанной узлом на животе. Его ошеломило, что она носит брюки, точно мужчина.

– Так и знала, что это вы, – сказала она. – Я утром проснулась с сильнейшим предчувствием, что сегодня увижу вас.

Она совсем ему не удивилась, и этим снова напомнила его мать, ее невозмутимость. Если верить предчувствию Мэрион, получается, то, что Расс сегодня приехал к ней (он считал, по собственной воле), всего лишь часть Божьего замысла. Она провела его через гостиную, увешанную одинаковыми по стилю пейзажами, на кухню, из окна которой открывался вид на горы. В дальнем конце заднего двора, заваленного ржавыми металлическими фигурами (возможно, это были скульптуры), стоял домик с жестяной крышей.

– Там мастерская Джимми, – пояснила Мэрион. – Он выйдет разве что к ужину. Антонио на работе, а я… занимаюсь. – Она указала на раскрытый учебник на столе. – Еще у нас две кошки, но сейчас они куда-то подевались. Только что были здесь.

Джимми звали ее дядю, а кто второй мужчина, Расс не понял. Им овладело неприятное новое чувство собственничества.

– Кто такой Антонио?

– Сожитель Джимми. Они… ну, вы знаете. – Мэрион подняла на него глаза. – Или не знаете.

Откуда же ему знать?

– Они живут как муж и жена, только Антонио мужчина. Омерзительное извращение. – Она хихикнула. – Хотите есть? Давайте я сделаю вам сэндвич.

В лагере были два парня-квакера, которых товарищи Расса по бараку звали “феечками”. Лишь теперь он осознал, что, возможно, их звали так не только за манерность. Его затошнило – не только от мерзости извращения, но и от смешка Мэрион.

– Извините. – Мэрион словно почувствовала его неловкость. – Я забыла, откуда вы родом. Я привыкла к Антонио, и мне даже не верится, что кто-то может его осуждать.

– Так вы… э-э… что вы принимаете в католицизме?

– Да много что. Евхаристию, то, что Христос искупил наши грехи, авторитет отца Фергуса. Будь Джимми с Антонио католиками, им явно было бы в чем каяться, но это не мое дело. Иисус не велит бросать камни.

Именно у Мэрион Расс научился терпимости к гомосексуалам. Влюбившись в нее, он принял без доказательств, что все ее убеждения заслуживают того, чтобы их перенять. Он желал не только погрузиться в нее, но и наполниться ею – почувствовать, как его сердце перекачивает ее существо, точно он был бабочкой, что вылупляется из кокона, и ее мокрые, только-только появившиеся крылья еще не раскрылись. Мэрион провела на земле на три с половиной года больше, чем он, жила в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, мыслила глубже и проницательнее. Она верила в Рузвельта – Расс записался на голосование как демократ. Она читала светскую литературу (Ивлина Во, Грэма Грина, Джона Стейнбека) – начал и он. То же самое с джазом, с современным искусством, с одеждой и особенно с сексом.

Первый его визит они провели за кухонным столом, говорили о душе, о педагогическом колледже, о деде Расса и сомнениях, связанных с религией его родителей. Во второй визит, пятью днями позже, они поднялись так высоко в горы за домом Джимми, что вынуждены были бегом догонять садящееся солнце. Потом Мэрион прислала ему письмо, в сущности, ни о чем – так, легкомысленная болтовня о том, как она провела день, – но Расс снова и снова перечитывал его. Каждая следующая подробность (одну из кошек стошнило шерстью прямо на постель Мэрион, дядя попросил на свой день рождения приготовить бараньи ребрышки, так что, возможно, на обратном пути с почты она зайдет к мяснику, а еще ей кажется, будет снег) каким-то волшебным образом казалась ему интереснее предыдущей. Расс вспомнил, как жадно перечитывал первые письма матери, тоже полные бытовых подробностей. Теперь они так ему прискучили, что он с трудом пробегал их глазами. Его совершенно не волновало, будет ли, по мнению матери, снег.

Время от времени мать писала о какой-нибудь девушке из общины, что та “уже совсем взрослая” – короткая фраза, в которой был зашифрован пространный смысл: Расс дослужит, выберет невесту из достойной семьи и осядет в Лессер-Хеброне. Все, что он мог ответить матери, не открывая своих сомнений, сократилось настолько, что он повторял, фактически слово в слово, даже не предложения, а целые абзацы. О времени, проведенном с навахо, написал лишь, что это гордое и щедрое племя очень уважает меннонитов. О Мэрион не писал вовсе. С каждым днем в нем крепло ощущение, что их встреча предопределена свыше, родительская община не запрещала браки с чужаками, хотя и не одобряла, но Мэрион носит брюки, наполовину еврейка, католичка и живет под одной крышей с гомосексуалами. Безопаснее было не упоминать о ней вовсе и надеяться на лучшее.