Тимур Зульфикаров - Земные и небесные странствия поэта

Но потом я побоялся, что Эфа задохнется, и тонкой дрелью умело прорезал в стекле несколько дырок-щелок для воздуха…

О Боже…

…В Смутное Время многие человеки от одиночества полюбили собак и других животных больше, чем людей…

И это Знак Последних Времен…

Но я не полюбил зверей больше, чем людей…

Мудрец-суфий Ходжа Зульфикар говорит: “Даже суслики и черепахи, чуя беду наводненья или землетрясенья, выходят из нор и, вместе сбившись, слепившись, встречают несчастья…

А человеки огромных городов, учуяв пагубу, гниль Смутного Времени, засели за железными дверьми и не выходят на помощь друг к другу…

И что же, суслики и черепахи мудрее человеков?..”

И я прошел, проехал всю нищую, словно обгорелую в беде Перестройки, страну и увидел только одно цветущее, ликующее дерево на Руси — Дерево собаколюбия…

Везде в градах человеки возлюбили собак больше человеков…

И это Знак Последних Времен… Да!..

Но я не возлюбил безмолвных рыб моих больше, чем немотствующих, покорных, родных людей Русских…

Но!..

Но потом я почувствовал, глядя на алчную Эфу, что я тоже голоден…

Тогда я взял одну атласную ягоду и разрезал её ножом надвое, до белой косточки.

Ягода была чистой. Без маленькой эфы…

Я впервые попробовал альпийскую черешню! Это действительно было лакомство Царей!..

Вся чистота, заповедность, свежесть, красота древних фан-ягнобских гор, снегов, родников, ветров вошла в этот царский плод!..

Такого мятного, щедрого, обильного, густого, терпкого, винного, медовоприторного вкуса я никогда не ощущал, когда ел черешни…

Это, несомненно, была царица черешен!..

В таджикских горах мало воды, и много солнца, поэтому дикая, неполиваемая черешня (и дикий виноград) имеют самую высокую в мире сахаристость!..

Я глядел на ягоды, заполнившие весь огромный чемодан — они сверкали малиновым бархатом, атласом.

Потом я взял другую черешню и надрезал её ножом, — в ней вился, бился яростный змеиный детеныш… я разрезал его пополам…

Я уже различал, какая ягода чиста, а какая — чревата змеей…

Там, где змея вошла, впала в плод, — там, на поверхности ягоды, была незаметная, рдяная, запекшаяся ранка — и я научился её распознавать.

…Потом я закрыл чемодан, погрузил его в свою старую машину “Волгу” и поехал на Центральный рынок…

Я ехал по Москве-Вавилону…

Я не узнавал города, в котором прожил большую часть жизни…

В столице шелестели новые, чужие машины…

Вставали новые, чужие дома…

Призрачно по скользкому снегу шли новые, чужие толпы человеков, и даже язык у них был чужой, почти не русский, отрывистый, чаще всего с сорняками сквернословия…

Это было всеобщее восстание сорняка — и в политике, и в культуре, и в экономике, и в бедном, рухнувшем, как хрустальная ваза от молотка, быту…

Я понял вдруг печаль русских эмигрантов, оказавшихся в Париже и в других европейских городах в 1917 году…

Мы же, советские безнадежно люди, оказались эмигрантами в родной стране…

Как страшно, когда человек переживает свой новый город и свою новую страну….

Я ехал по чужому городу…

Эмигрант. Чужак. Почти босяк…

Бывший лауреат бывшей Нобелевской премии…

…Москва-Вавилон… Москвавилония!.. Мне даже слово такое явилось…

А в Вавилоне — все мужи становятся пианицами и извращенцами…

А в Вавилоне — все жены становятся вавилонскими, извилистыми, полунагими блудницами…

А в Вавилоне — даже все новые дома высотные становятся вавилонскими башнями, которые воздвигают нищие рабы-инородцы из разрушенных, советских, былых республик, где ныне царит демократический феодальный хан, иль князь, пан, и демократическая пуля, и демократический голод, тайный, необъявленный, как Третья Мировая Война…

…Я ехал по Москве и думал о том, что на развалинах СССР сотворена какая-то циклопическая, денно и нощно кипящая, кишащая, адская Машина-Мясорубка всеобщая, в которую бесследно впадают леса, золото, нефть, драгоценные камни, тела прекрасных жен и дев, мозги талантливых ученых, голоса соловьиных певцов, последние надежды старцев голодных, упованья мечтательных прыщавых отроков — и все это в Гигантской Мясорубке претворяется в жертвенный, питательный фарш для Европы и Америки, взамен чего нам щедро льются голливудские фильмы, чернокожая, барабанная музыка обезьяньих содроганий, соитий в джунглях, порнография, наркотики, права человека, политическая корректность, телевиденье гомосексуалистов, содомитов и лесбиянок… джинсы, презервативы, кроссовки, бутики французских уродливых модельеров, а также появленье в тысячелетнем Кремле некоего человека по имени Президент и неистовой, неслыханной в мировой истории Государственной Думы блудословов и иуд — вместо самого великого Русского Государства!..

О Боже!.. Разбушевавшаяся пустыня пожрала кроткий оазис… И мы ходим с песком в глазах… в ушах… в горле… в лёгких… в душах…

Мы были — человеки, а стали — верблюды…

И все смирились? и все безмолвствуют?..

И где же Русские воители? мстители?.. пророки?.. златоусты?..

А сказано: “Молчаньем предается Бог!..”

Но не все на Руси смирились!

В 1993 году Русский Парламент утонул в крови, но не смирился… (Интересно: есть ли в мире хоть один Парламент, который бы не разбежался от танковых снарядов, летящих в мраморные залы заседаний?..)

И вот моя старуха Марфа с банкой брусничного варенья, ждущая у Кремля вечно пианого Президента — не смирилась…

И девочка на велосипеде со страшными вилами своими — не смирилась…

….И я еду со страшным чемоданом на Центральный рынок, чтобы отомстить ворам, богачам-убийцам моего народа…

О Боже!..

Я еду по Москве…

Вокруг банки, банки, банки… Москва-Банкоград.

Как случилось, что Город Церквей, Сорока сороков стал городом банков?..

И живот победил душу?..

И дивизии сытых, лоснящихся опричников-омоновцев охраняют с автоматами эти деньгохранилища несметные, душетленные…

Поля русские, беспомощные, сиротские объяты сорняком и томятся без крестьянских кормильных рук…

А руки эти раболепно держат автомат, а глаза их раболепно провожают лысых своих бухгалтеров-хозяев… Да!..

Новая каста богачей убивает саму жизнь, само ее дыханье на Руси!..

И что же мы не убиваем убийц наших кромешных?

…Я еду по Москве чужой…

Я еду, чтобы убивать человеков…

Я уже убийца?..

Или еще нет? Или еще не поздно?..

Я еду по Каменному мосту и думаю: сейчас остановлю машину, вытащу чемодан и высыплю в Москву-реку все черешни…

Я начинаю резко тормозить в потоке бесконечных машин, и идущая за мной “Вольво” едва не впивается в мой багажник, а потом обгоняет меня, хотя на мосту обгон запрещен, и водитель немо сквернословит, кривляется, дергается лицом, а потом открывает окно и яростно плюется в мою сторону — слюна летит по ветру, бешеное от гнева лицо уносится по мосту, и другие бешеные лица проносятся мимо меня осатанело, и многие грозят мне кулаками и крутят пальцами у виска, давая мне понять, что я сумасшедший…

А я это знаю…

О Боже!..

И всё это после тишины фан-ягнобского ущелья! и горной ночи! и ночного, чародейного, вселенского бормотанья, всхлипыванья фан-ягнобского водопада!..

О Боже!..

Хочу! хочу! хочу! туда! вернуться навек!..

Там ждет меня Гуля Сарданапал!..

Но я уже не сомневаюсь!..

Я еду на рынок…

Я убийца…

Глава тринадцатая

АНГЕЛ

…И майский первый Ангел на холме

Федосьином стоял, стоял…

И Русь по-птичьи далеко обозревал…

…Древние мудрецы Азии говорили: “Базар — горячее сердце страны… А мудрый правитель — её хладная голова…” Да!

Но наши нынешние, невесть откуда взявшиеся хозяева-демократы, говорят, что рынок (сиречь — базар) — это и горячее сердце, и хладная голова, и кровь, и мозги, и суть-соль бытия, и дух, и душа…

Да!..

А что еще могут придумать унылые, рано облысевшие от алчности бухгалтера?..

И вот главным врагом человечества стали не войны, и болезни, и смерть — а деньги, деньги… магические бумажки…

И те, у кого много денег, — хотят еще больше, и растлеваются, разрушаются в алчбе сей…

А те, у кого мало денег, — те погибают, голодают, распадаются в поисках жалких бумажек…

Но!..

…Но вот я бреду по фламандскому изобилью, нерусской роскоши Центрального рынка столицы вместе с огромным чемоданом своим…

Я много объездил стран и много видел богатых рынков, и этот не уступает им…