А Чэн - Современная новелла Китая

— Слушай, куда это ты уходил вчера вечером? Я пришел, а тебя нет.

— По делам. — Юэ Тофу даже не спросил, зачем приходил Малыш, — ясно, что ничего стоящего. Малыша этот уклончивый ответ ничуть не задел. Его, собственно, не интересовало, куда уходил Юэ, просто он зря потащился к нему и жаль было потраченного времени.

— А Хуэйфэнь тебе не сказала?

— Она уже спала, когда я вернулся.

— Да, от женщин никакой пользы, один вред!

Юэ Тофу покосился на Малыша. Бежал тот неправильно — предплечья, вместо того чтобы двигаться вперед и назад, описывали перед грудью какие-то круги, как будто рычаги мотовила, наматывавшего нитки.

— Слыхал новость? Из отдела кадров приходили двое, интересовались Цай Дэпэем — говорят, его выдвигают в заместители начальника управления!

В какое-то мгновение Юэ даже не сразу среагировал — уж слишком непохожа была эта новость на то, о чем он сейчас мечтал. А когда воспринял ее, то даже не ушами, а каждой клеточкой тела, потаенными глубинами сердца.

Нет, это было слишком ошеломляюще — невозможно поверить. Он уже так свыкся с мыслью о высокой должности, которую займет со временем, что вдруг ощутил себя ползущим по грязи, после того как всю жизнь ходил с гордо поднятой головой… Мгновенно появившееся чувство усталости поползло откуда-то от икр и голеней по внутренней стороне ляжек, подбираясь к животу. Он даже не нашелся сразу что ответить Малышу — весь был охвачен безысходностью крушения своих надежд. Пусть он не был среди стоящих в первом эшелоне, но раньше он, по крайней мере, знал, что пройдет лет пять — и всем им придется уйти со своих постов. Стоило ли ему, третьему эшелону, двадцать лет ждать этого момента, чтобы проиграть все?! Было от чего прийти в отчаяние!

Он вздрогнул, и что-то твердое, колом став в горле, поползло по пищеводу, причиняя мучительную боль. Боль медленно проникала дальше, в желудок, и лишь когда от жестоко истерзанного пищевода не осталось ничего, кроме этой невыносимой боли, счастливая мысль заставила его усомниться в достоверности сообщения.

Да, поверить этому он просто не мог. И по очень простой причине — ведь известие-то принес Малыш, великий путаник, человек не от мира сего, о чем знало все управление. Такие люди способны принять за правду любую ерунду, а правду посчитать чепухой, им недоступны оттенки события. И пусть сам он тоже не слишком сведущ, но за его плечами как-никак более чем двадцатилетний опыт партийной работы — не то что у Малыша.

И все же что-то мешало ему окончательно успокоиться. Ведь если из отдела кадров действительно кто-то приходил и интересовался Цай Дэпэем — о таком важном деле он, Юэ Тофу, не мог не знать, — во всяком случае, он узнал бы об этом раньше Малыша.

Сердце его бешено прыгало, но отвечать Малышу приходилось так, как будто ему не было до этого всего ровно никакого дела.

— Не слыхал, — произнес он, сделав абсолютно равнодушный вид.

Понимать его слова следовало так: «Может, и слышал, но надо ли безответственно распространять подобные слухи?!»

Красное, обжигающее солнце, до сих пор словно укутанное в одеяло, внезапно прорвало серую, как черепица, завесу туч, проделав в них изрядную дыру. Темно-красные лучи брызнули сквозь прореху в облаках, воздух стал сырым и горячим, голова Юэ Тофу начала зудеть, словно от чесотки.

Внезапно его осенило: ведь можно как-то попытаться предотвратить грозящую ему опасность! Мысль эта была все равно что несколько капель воды для сраженного солнечным ударом; однако же, подавив волнение, Юэ попытался трезво оценить ситуацию.

Как только была выдвинута идея о «третьем эшелоне», Юэ Тофу моментально перебрал в памяти всех между тридцатью пятью и сорока пятью. Он досконально выяснил не только политическое лицо каждого, стаж, профессиональный уровень, организаторские способности, влиятельные связи, но и все поощрения и взыскания, узнал, не имел ли кто среди родственников «репрессированных», «замешанных» и «подвергнутых». Конечно, в быстроте и точности этой проверки начальнику технического отдела Юэ Тофу было не угнаться за завкадрами Сунь Сюэ — у того уровень, конечно, повыше. Ну, выше так выше. В конце концов, он работал в условиях, где сам черт ногу сломит. Своей жене, Минь Хуэйфэнь, он даже краешка своих рассуждений не приоткрыл. Нагляделся за все эти политические кампании, как многие гибли только из-за своего языка. Как говаривали древние: беда грядет изо рта!

Прикидывал он и так и эдак. У одних и профессиональный уровень есть и организаторские способности, но, увы, они беспартийные. У партийных либо способности подкачали, либо репутация какая-то неопределенная. А он в работе хоть и не достиг вершин, как некоторые, зато кончил престижный институт. Партстаж у него по сравнению с товарищами из первого эшелона вроде бы невелик, но как-никак двадцать шесть лет и семь месяцев. В политике, можно считать, прошел огонь и воду, чего только не пережил: «борьбу за исправление стиля» и «борьбу с правыми», «большой скачок», «борьбу с правым уклоном» и «великую культурную революцию», а порочащих материалов на него не нашли, да и у руководимого им технического отдела серьезных проколов не наблюдалось…

— Понимаешь, старина Юэ, люди очень одобряют выдвижение Цай Дэпэя, так что, думаю, у него есть шанс. Только знаешь — мешает одна закавыка, как бы об нее не споткнулся: ведь его оргвопрос до сих пор не решен!

Вот именно! Даже Малыш сообразил!

Вдо-ох! Выдох!

Только что сбивчивые шаги и неровное дыхание Юэ Тофу обрели прежний ровный ритм.

Вдо-ох! Выдох!

Вот где его уязвимое место! Сколько ни клейми тех, кто «вступает в партию ради карьеры», все равно никто не допустит назначения «беспартийного» на руководящую должность. Ну конечно, кроме лиц исключительных, олицетворяющих собой политику партии. Да и как тогда быть с директивой относительно «находящихся в партии свыше семнадцати лет»?

Да, таков неписаный закон. К счастью, есть какие-то границы, а то творилось бы просто черт знает что. При этой мысли Юэ Тофу почувствовал, как сердце его разжалось. Настала его очередь смотреть, как другой «барахтается у берега».

— Такие вещи, Малыш, решаются парторганизацией, — заметил он веско.

Малыш бросил на него испытующий взгляд, словно прикидывая, правда это или бюрократическая отговорка. Ведь тут как на «свободном рынке» — сколько ни вглядывайся в безмен лоточника, взвешивающего овощи, он все равно тебя надует! Однако ему показалось, что Юэ Тофу ответил просто так, наобум, и он продолжал с прежней доверчивостью:

— Помог бы ему! А? Он ведь из вашей парторганизации — подними его дело. Через три месяца ему исполнится сорок шесть, и он вылетит из «третьего эшелона». Мы же все однокашники, ты в институте был у нас секретарем партячейки — войди в его положение! Он еще в институте, лет двадцать пять назад, подавал заявление!

Даже Малыш предвидит этот ход! Юэ Тофу на мгновение пришел в замешательство. Малыш следил за ним пристальным взглядом, его локти замелькали перед грудью еще быстрее — он старался не отстать от Юэ Тофу. Ноги Малыша шлепали по земле вразнобой, пот со лба и висков стекал на щеки, вечно имевшие какой-то зеленоватый капустный оттенок.

Просто поразительно, ему-то какое дело? Чего он суется? Но попал в самую точку — все, по-видимому, решится в течение ближайших трех месяцев…

— Именно потому, что мы однокашники, мне и не хотелось говорить. Но теперь позволь все высказать напрямик: от своих прежних недостатков ты так и не избавился. О делах надо рассуждать принципиально, во главу угла ставить политику — при чем тут эмоции? В партийном уставе как сказано? Мы вступаем в партию во имя коммунистических идеалов, а не ради личных выгод и привилегий!

Свою тираду Юэ Тофу произнес очень сердечно. Глаза его отрешенно и даже с некоторой грустью глядели вперед на извивавшуюся вдоль озера тропу, которую еще предстояло преодолеть, и он позволял себе моргнуть лишь тогда, когда капелька пота падала ему с бровей на глаза.

Малышу нечего было возразить. Оставалось лишь, опустив голову, с колотящимся сердцем следить за тем, как меряют грязную тропинку его ноги, и слушать их сбивчивый, нестройный топот. Рядом с Юэ Тофу, четко печатающим шаги, даже в самой его манере бежать было что-то от либерализма и беспринципности. Зато державшийся обок с ним Юэ Тофу бежал совершенно невозмутимо. Он был так уверен в себе, как будто знал, что на финише его ждет большая белая пампушка!

— Пойми меня правильно, — словно бы извиняясь, добавил Юэ Тофу, — я никогда с самых студенческих времен не потакал корысти!

И верно, Малыш вспомнил, как все пять лет в институте Юэ Тофу оказывал помощь товарищам, ведя с каждым наставительные беседы. Не пять дней или месяцев, а целых пять лет Юэ Тофу бескорыстно жертвовал своим блестящим профессиональным будущим ради других. Он был ближайшим и нелицеприятным другом каждого, они поверяли ему сердечные тайны, признавались, кому из сокурсниц писали любовные записки. И все же никто из группы в партию принят не был — до самого выпуска, — и они ощущали неловкость перед Юэ Тофу, отдавшим им столько душевных сил.