Магда Сабо - Старомодная история

У Белы Майтени, конечно, речь идет не просто о катаре верхушек легких, а все о том же наследственном семейном туберкулезе, который именно сейчас начинает развиваться с ужасающей быстротой. Беда, постигшая этого молодого еще — ему всего тридцать три года — мужчину, становится бедой для всех. Внезапно оказывается под вопросом замужество Мелинды, а для злых языков в городе отнюдь не все равно, чем завершится начавшаяся на горе идиллия, — странное сожительство и без того уже основательно потрепало доброе имя всех троих. В довершение всего в Дебрецене нет Ольги; матушка пишет ей письмо, прося о помощи, и одновременно заявляет, что в сложившейся обстановке она не может разводиться, она не оставит, не имеет права оставить больного Белу. Бела Майтени уже во второй раз помимо собственной воли закрывает Ленке Яблонцаи все пути; Мелинда после слов Ленке устраивает истерику, кричит, что ей Бела хорош и больной, даже умирающий, она не откажется от него, она хочет стать его женой, пусть Ленке разводится, пусть отдаст его той, которая любит его по-настоящему. Майтени, чувствуя дыхание смерти, просветленный, смотрит на двух женщин, спорящих о том, кому из них должно принадлежать его несчастное, больное тело. Ольга, приехав домой, быстро решает судьбу брата, поместив его в туберкулезный санаторий в Татрах, Мелинду же убедительно просит уехать в дом на горе и привести в порядок свои нервы — сбор урожая в этом году и так будет непростым, сезонные рабочие все в армии; матушку она успокаивает: ничего еще не потеряно, как-нибудь, если бог даст, все уладится.

Впервые за долгие годы Ленке Яблонцаи остается в доме одна с сыном; чтобы не скучать, она зовет к себе сестер. Обе девушки уже прилежно работают, сестры рады друг другу, они смеются над тем, как неистребимо въелось в них воспитание Мелинды: все трое в одно и то же время встают, умываются, принимают пищу — как привыкли делать это на улице Кишмештер; есть в этом что-то, связавшее их навеки. Девушки спрашивают матушку, почему это в последнее время Элек Сабо совсем перестал ее посещать, он бывает лишь у Беллы, от Беллы они узнали, что он купил граммофон, слушает музыку, фотографирует, в обществе совсем не бывает. «Нам его не хватает!» — решают сестры, и Пирошка, встретив однажды Элека Сабо на улице, уговаривает его зайти как-нибудь к Ленке; отец обещает: зайдет непременно. Ольга пишет из Татрасеплака, что у Белы дела пошли на лад; так что у матушки появляется время и настроение заняться своими проблемами; взглянув как-то на сына, она задумывается: что принесет ребенку жизнь, — жизнь, в которой, она уже знает, никогда не появится Йожеф.

За те несколько недель, пока врачи совершают чудеса с Белой Майтени, поставив его на ноги так прочно, что он прожил после этого еще целых восемь лет, — Элек Сабо действительно приходит к Ленке и становится у нее частым гостем. Он никогда не является с пустыми руками; завидев его, маленький Бела все бросает и мчится навстречу — с мальчиком Элек Сабо проводит даже больше времени, чем с сестрами Яблонцаи, которым играет на рояле театральные новинки. Отец не знает нот, но услышанное однажды он тут же может проиграть, ни разу не сфальшивя, так обаятельно и артистично, что сестры окружают рояль и слушают, не в силах оторваться. Он к тому же и поет приятным, теплым баритоном; маленького Белу он учит причудливым деревенским прибауткам. Пока Бела Майтени лечится в Татрасеплаке, пока по почте идут страстные письма от Мелинды к Беле, от Белы к Мелинде, Ленке Яблонцаи ловит себя на том, что порой снова громко и беззаботно хохочет — а ведь причин, чтобы смеяться, у нее вроде бы и нет: ни собственное неопределенное положение, ни позиция Пола Уошера-Йожефа не дают оснований для веселья. Но рядом с Элеком Сабо трудно быть мрачной, с ним хорошо, почти так же хорошо, как с Бартоками, в его обществе можно не только развлекаться, но и многому научиться и дружески, поистине дружески беседовать. Ленке Яблонцаи только глаза раскрывает: в рассказах Элека Сабо перед нею предстает особый кёрёштарчайский мир, она, затаив дыхание, слушает историю целого выводка готовых умереть друг за друга юношей и девушек: четырнадцать детей выросло в доме прожившего безупречную жизнь реформатского священника и его жены, дочери торговцев-патрициев, которая, сколько себя помнит, никогда не желала быть никем, кроме как матерью. Матушка слушает Элека Сабо так, будто тот рассказывает ей ее собственный сон; она и не подозревает, сколько всего после его рассказов оказалось бы для нее знакомым, попади она хоть раз в Фюзешдярмат и постучись в дом Ракель Баняи. Она нашла бы там почти ту же обстановку, тех же классиков, те же традиции венгерского кальвинизма в сочетании с европейским кругозором, которые бытовали в семье родителей Элека Сабо. Сама она поначалу стыдится рассказывать о себе, хотя собеседник настойчиво расспрашивает ее и даже стыдит: он больше знает о Юниоре, чем его дочь; знает, в какие газеты он писал, какие тонкие, на чудесном хайдушагском наречии написанные новеллы появились из-под его пера, сколько раз он печатался в «Боршсем Янко», в «Донго»,[170] Элек Сабо прекрасно знал творческую деятельность Юниора, завсегдатая кафе, члена кружка Чоконаи, частого посетителя редакций. Матушка слушает его так, словно тот говорит о каком-то совершенно неизвестном ей человеке, ей странно сознавать, что этот невысокий, проворный чиновник, отец которого получил из рук короля такую же награду, как и Янош Арань, и который сам рассказывал, что его мать, будучи на сносях, постоянно любовалась цветами, гладила их, веря, что от этого будущий ребенок будет красивым, — совсем не чурается ее родителей с их смутной, запутанной жизнью. К тому моменту, когда Бела Майтени, округлившийся, окрепший, признанный в равной степени пригодным и для развода, и для вступления в брак, возвращается из Татр, матушка и Элек Сабо уже настолько сдружились, что она решается рассказать ему историю своей жизни — чего никогда не делала нигде, кроме дома Бартоков, — и признается, что брак ее с Майтени скоро будет расторгнут, а ее преемницей в этом доме станет Мелинда.

Реакция Элека Сабо не походит на реакцию никого из близких друзей Ленке; его словно бы и не интересует, что будет дальше. Он, например, не спрашивает, а кто же будет преемником Белы Майтени: Йожеф ли или кто-то другой? Он говорит о литературе, об искусстве, просит матушку показать ему наброски рассказов и романов, приносит ей книги, написанные знаменитыми женщинами, и совсем не считает таким уж бесперспективным делом, если Ленке попытается извлечь пользу из унаследованных ею от Юниора и от прадеда, Иштвана Гачари, литературных способностей: он рассказывает ей о писательницах и поэтессах: Маргит Кафке, Анне Леснаи, Минке Цобель, Пирошке Рейхард, показывает ей номера «Нюгата»,[171] уговаривает работать над собой: если другим удалось добиться успеха, то почему именно она должна потерпеть неудачу? О музыке, которую он очень любит, он говорит с меньшим энтузиазмом, несмотря даже на Кубелика. Подготовка, полученная в Дебрецене, кажется ему недостаточной, и он считает маловероятным, что без посещений консерватории в Будапеште или в Вене и без состояния, достаточного хотя бы на ближайшие годы, Ленке сможет серьезно, на профессиональном уровне заниматься музыкой. Литература — это другое дело, там средства для учебы — творения великих мастеров — вполне доступны, их можно получить в любой библиотеке, поэтому он советует ей лучше развивать свою склонность к литературе, тут она наверняка добьется значительных результатов. Когда он уходит, матушка чувствует, что скучает по нему; но скучают, ждут его и сестры, и Белла, которая очень привязалась к Элеку Сабо еще и потому, что он тоже глубоко религиозен, хоть и другой веры, он с таким же благоговением относится к своей семье, так же, как и Бартоки, создает вокруг себя и близких ему людей свой, особый, недоступный для других мирок.

За несколько дней до приезда мужа матушка, веселая, окрыленная, занимается повседневными делами: как только муж вернется, они разведутся, нужно лишь найти для Белы подходящую квартиру. Ей радостно и потому, что после одного из посещений Элека Сабо ее вдруг осенило: ведь ей совсем нет необходимости просить помощи у церкви или у Штилльмунгус, есть ведь и государственные, городские школы, и Элек Сабо до сих пор мог все устроить через магистрат. В школьном совете к его мнению прислушиваются, он найдет для нее место.

«И она пришла ко мне на прием, — рассказывал отец. — Она почти всегда была в белом, даже зимние платья у нее всегда были белыми, из теплой мягкой белой ткани, только в периоды траура я видел на ней черное. Тогда она еще носила траур по бабушке и выглядела стройной, тоненькой, как совсем юная девушка. У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, когда доложили о ней: она не предупреждала о своем посещении, и я не знал, чего она хочет. И вот она уже сидит напротив; она засмеялась, попросила сигарету и сказала, что хотела бы подыскать себе место, скоро она разводится с Белой и станет совсем свободной, но, чтобы чувствовать себя полноценным и независимым человеком, надо ведь еще зарабатывать себе на жизнь. Места, собственно говоря, и были, и не были: учителей, ушедших на фронт, заменяли инвалиды, вдовы, я знал, что если я очень постараюсь, то найду ей место; только у меня и в мыслях не было стараться. Ведь, разведись она и поступи на службу, она тут же выскользнет у меня из рук. Мне тогда уже известно было от одного моего пештского родственника, что Йожеф собирается уехать из города и жениться на дочери какого-то важного банковского деятеля. Конечно, я пообещал ей всяческое содействие и сказал, что, как только что-то прояснится, тут же сообщу ей; она посидела для приличия еще несколько минут и убежала, оставив на столе хризантему, которую нашла на улице, — ты ведь знаешь, она подбирала все брошенные цветы».