Джудит Леннокс - Зимний дом

Элен сидела в гостиной Рэндоллов и смотрела, как Майкл разворачивал принесенный ею подарок. Маленькие пухлые ручки нетерпеливо рвали оберточную бумагу. Увидев мячик, завернутый в синюю ткань, малыш засмеялся, побежал в сад и начал гонять подарок по траве.

Сьюзен Рэндолл подняла матросский костюмчик, который он бросил на пол.

— Очень красиво, Элен. Такая замечательная вышивка. — Она аккуратно сложила костюмчик и снова завернула в бумагу. А потом нерешительно сказала: — Элен… Хорошо, что вы пришли именно сегодня.

Девушка сквозь открытую дверь смотрела, как мальчик играет в саду. Миссис Рэндолл села рядом и положила худую, костлявую руку на кисть Элен.

— Помните, я говорила вам, что мы пытаемся продать ферму? Так вот, наконец нашелся покупатель. Художник или что-то в этом роде. Говорит, что устроит в надворных постройках ткацкую и гончарную мастерскую. Подумать только, в нашем старом свинарнике будут лепить горшки!

Элен рассеянно улыбнулась. Майкл сновал между грядками, держа в руке новый мячик. Предвечернее солнце отбрасывало на дорожку пурпурные тени.

— Так что мы завтра уезжаем, Элен. Нет смысла долго ждать. Мебель мы продали вместе с домом, и Сэм уже укладывает вещи в фургон.

Элен наконец встрепенулась и посмотрела на нее:

— Вы уезжаете к золовке?

— Да. Под Линкольн.

Возбуждение и ожидание, вспыхнувшие в глазах Элен, удивили миссис Рэндолл.

— А Майкл?

— Майкл? — Слегка растерянная Сьюзен Рэндолл посмотрела на младшего сынишку, срывавшего настурции и ощипывавшего лепестки. — Майкл легко привыкнет к новому месту. Там ему будет хорошо. Красивый большой сад и никаких отвратительных узких лестниц, как у нас… Меня больше беспокоит Лиззи. Она терпеть не может менять школы.

Элен уставилась на нее и спросила:

— Вы забираете Майкла с собой? В Линкольн?

— Конечно.

Когда миссис Рэндолл посмотрела на Элен, чувство неловкости, которое она испытывала, начиная этот разговор, вернулось снова.

— Я думала… — Элен встала со стула, подошла к дверям и выглянула в сад. — Я думала, что в доме вашей золовки для двух семей не будет места… И вам там не понравится…

— У Сары и Билла нет детей. Сара будет рада, если в доме появятся малыши. А если будет с кем разделить домашние хлопоты, для меня это станет настоящим спасением. Я тут же встану на ноги.

Лицо Элен смертельно побледнело, она начала наматывать локон на палец. Сьюзен Рэндолл подошла ближе и обняла ее:

— Вы будете приезжать к нам в гости, правда, милая? Линкольн не так уж далеко. И Майкл будет рад видеть вас.

В тот вечер Элен устроила костер. Стояла жаркая середина лета, и пожухлые листья, веточки и сучки легко занялись. В небо поднялся голубой дымок.

Записки и дневник матери. Ее собственные куклы и плюшевый мишка. Стихи, которые она писала много лет назад, когда была девочкой, и о которых рассказывала Джеффри Лемону. Теперь Джеффри женат, у него двое детей. Письма, которые писали ей Робин и Майя. Робин была в Испании, а когда Майя приезжала в последний раз, Элен спряталась от нее в комнате на чердаке. У нее был Черный День. Она посмотрела в зеркало и поняла, что Майя начнет спрашивать, в чем дело.

Белое платье, которое она надевала на конфирмацию. Моментальный снимок маленького Томаса Сьюэлла. Она бросила фотографию в огонь и смотрела, как детское личико съеживается и исчезает в пламени. Шарф Хью, который он однажды оставил на крючке в коридоре дома священника; тогда Элен забрала его и спрятала, испытывая острое чувство вины. Кто-то сказал ей, что Хью умер, но она не помнила, кто. В то время у нее было плохо с головой… Все ее акварели, рассказы и наброски. Элен бросила листки в костер, увидела, что пламя жадно набросилось на бумагу, и начала следить за кружевными хлопьями серого пепла, исчезавшими меж деревьев.

Букетик диких фиалок, когда-то подаренный Адамом Хейхоу и засушенный в Библии. Когда Элен бросила цветы в огонь, они побурели, свернулись и исчезли. Отец прогнал Адама так же, как прогонял всех остальных. Потом она бросила в огонь содержимое нижнего ящика комода. Скатерти, наволочки, полотенца и мешочки с лавандой. Все то, что она собирала, еще когда была совсем девчонкой. Приданое для собственного дома. Теперь она знала, что никогда не выйдет замуж, что у нее никогда не будет своего дома и своих детей. Зубчатые фестоны опалились, сухая лаванда почернела и затрещала. На улице почти совсем стемнело. Элен долго стояла у костра и смотрела, как в жарком, душном воздухе пляшут оранжевые искры. Все, что осталось от ее надежд.

В эту ночь Элен не спала, а стояла на коленях у подоконника и смотрела на сад, залитый лунным светом, на деревню и раскинувшиеся за ней поля. В темноте гвоздики и флоксы казались серыми, а когда занялась заря и длинные лучи рассвета окрасили Болота золотистым, она увидела, что вокруг пусто и одиноко. Элен встала, оделась, спустилась на кухню и занялась церковной почтой. Достала большой ящик с письменными принадлежностями и начала писать. Потом перечитала написанное, не обнаружила в нем никакого смысла, но тем не менее надписала конверты и проштемпелевала их. Все это время Перси лежал у нее на коленях и мурлыкал, а потом сиганул к двери и стал проситься на улицу. Когда в половине седьмого пришла Айви и, жалуясь на больные ноги, нагнулась к плите со спичками и растопкой в руках, Элен начала помогать ей готовить завтрак. Овсянка, бекон, яйца, чай и тосты. Она выпила чашку чая и откусила от тоста несколько кусочков. Потом налила в раковину горячей воды, чтобы мыть посуду, посмотрела вниз и увидела свое отражение. Капли падали с мокрой руки, и ее лицо дробилось на тысячи зыбких кусочков.

В Эли был базарный день. Элен села за стол и попыталась составить список покупок. Попросила у отца денег на хозяйство, встала перед зеркалом и тщательно надела шляпу на нечесаные волосы. Элен понимала, что с ней что-то случилось, что-то ужасное и неуправляемое: дробящее сознание так же, как капли воды, падавшие в раковину, дробили ее отражение. Но она не знала, что с этим делать. Не знала, как снова составить куски в единое целое.

В автобусе от Торп-Фена до Эли она пела про себя. Главным образом, старые церковные гимны и романсы, которые пела у Саммерхейсов. Когда кое-кто из пассажиров смотрел на нее, она широко улыбалась им, и люди отворачивались. Автобус подпрыгивал на узких, пыльных проселках. С каждой стороны дороги от горизонта до горизонта тянулись поля, ручьи и болота. При виде этой пустоты и шири у Элен сдавливало грудь и перехватывало дыхание.

В Эли она немного побродила по базару с корзинкой в руке. Список остался на кухонном столе, и она не могла вспомнить, что собиралась купить. Было очень жарко, после бессонной ночи Элен чувствовала себя неимоверно усталой. Решив, что в соборе будет прохладнее, она вошла и села на скамью. Но высокие своды и обескураживающе огромные витражи надежно отгораживали Элен от Господа, которого она когда-то знала. Все здесь казалось таким пустым, таким темным… Шла репетиция хора мальчиков, и от тонких, высоких голосов у Элен заболела голова. Дирижировал хором человек в сутане. Девушка откинулась на спинку скамьи, и все поплыло у нее перед глазами. На мгновение Элен почудилось, что она следит за отцом. Какой-то мужчина, шедший по проходу, бросил на нее неодобрительный взгляд, и Элен поняла, что оставила шляпу в автобусе и забыла надеть чулки. В соборе зазвучало эхо осуждающих, требовательных и приказывающих мужских голосов. Элен нетвердо поднялась и вышла наружу.

Затем она очутилась в маленьком незнакомом переулке, состоявшем из типовых одноквартирных домиков, соединенных общими стенами. На солнце сушилось белье; в коляске, стоявшей на тротуаре, плакал младенец. Элен подошла к коляске и заглянула внутрь. Младенец был совсем крошечный, краснолицый, его ротик был сложен в сердитую букву «О». Элен оглянулась по сторонам, разыскивая мать, но вокруг никого не было. Она вынула малыша из коляски, обнаружила, что пеленки мокрые, и увидела на поношенных голубых ползунках засохшие пятна от срыгнутого молока. Она прижала ребенка к плечу, погладила его по спинке, и тот перестал плакать. Элен закрыла глаза, радуясь прикосновению теплого и нежного тельца. Так было с Томасом, так было с Майклом. На коляске не было верха, и Элен подумала, что ребенку напекло головку. Коляска была старой и побитой, единственная пеленка — рваной и выцветшей. Младенец икнул и уснул.

— Майкл, — прошептала Элен и нежно поцеловала его в пушистую макушку. А потом пошла по переулку, продолжая прижимать малыша к груди.

Глава восемнадцатая

Из всех товарищей, с которыми он дрался на Хараме, уцелел один Дэвид Толбот. Джо видел, как его друзей убивали пули, осколки снарядов и прямые попадания авиабомб, но сам получил лишь несколько царапин и ожогов. И с каждым прошедшим днем все сильнее ощущал, что его везение кончается.