Макар Троичанин - Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 1

- Ещё, ещё, сильней….

- Хватит, - наконец остановилась, тяжело дыша, Марина. – Я устала. Разлёгся, барин, командует. Давай-ка меняться местами, - она толкнула его в бок. – Вставай, иди, облейся холодной водой, сразу оживёшь.

Владимир так и сделал. По всему телу побежали живительные мурашки, стало легко, весело, свободно. Он никогда не чувствовал такой приподнятости во всём теле, такого желания радости себе и всем, желания засмеяться, запрыгать, побежать куда-то.

- Иди же, работай, - позвала Марина.

Она уже лежала на полке ничком. В мерцающем свете свечи блестели чуть более светлые, чем всё тело, выпирающие ягодицы, а из подмышки выглядывала сплющенная и тоже светлая грудь.

- Хватит разглядывать-то, работай, да не засеки от радости до крови, зализывать будешь.

- Буду, - с готовностью согласился Владимир, начиная легко постёгивать её мокрыми ветками с вялыми листьями, которые не смягчали твёрдости прутьев, и пугаясь того, как вздрагивала под ударами смуглая кожа, постепенно приобретающая тёмно-красный оттенок. И совсем растерялся, не зная где и как ударить, когда она перевернулась на спину.

- Давай, давай, не жалей, - нетерпеливо понукала Марина, - а то остыну, снова будешь начинать со спины, тебе же хуже.

Он осторожно стегнул по животу, ногам, старательно обходя ударами грудь и мохнатый треугольник под животом.

- Лейтенант, не томи, работай по всему телу, - попросила восточная красавица в русской бане, - а то ты мне живот рассёк, а грудь застыла. Я же сказала: не бойся, если будет больно – заору.

И тогда он, решившись, заработал всласть, быстро и сильно, не обращая больше внимания на её женские прелести, стоны и оханья.

- Ой, хватит, - взмолилась, наконец, Марина, - теперь уже совсем засёк. То боялся, а то прямо остервенел. Пусти, я встану.

Он помог ей, теряющей равновесие, приподняв за плечи и впервые прикоснувшись к её телу. Облив себя тоже холодной водой с громкими вдохом и выдохом, она вернулась на полок, легла там и позвала:

- Ложись рядом, отдохнём.

Подождала, пока он осторожно уляжется с краю, старательно избегая прикосновения, удовлетворённо произнесла:

- Хорошо-то как. Я уже и не помню, когда парилась, всё больше второпях кое-как мылась, всегда горячей воды и мыла не хватало. – Мечтательно вздохнула: - Теперь бы чего-нибудь по русскому обычаю выпить, да и спать. У тебя случайно нет?

- Нет, - с сожалением ответил Владимир, опять с ненавистью вспомнив смершевца.

- Ну и ладно, - легко согласилась Марина с отсутствием последней детали русского омовения, - и так хорошо. Как заново родилась.

Она повернулась к нему, придвинулась всем телом, положила руку ему на грудь, перебирая негустые волосы.

- Спасибо тебе, уважил.

А он не мог выговорить и слова, боясь, что отвечая, захрипит. В голове равномерно и сильно запульсировала жила, сердце отчаянно заколотилось, всё тело горело и напряглось во власти желания. Он несмело положил руку ей на ягодицу, слегка притянул, она с готовностью подалась. Всё сделалось у них, как и должно быть у молодых, сильных и красивых.

Потом, трудно дыша, тесно лежали рядом на спинах, переживая впечатления близости. У Владимира саднило плечо, которое она закусила в экстазе оргазма, но он терпел и не трогал, боясь разрушить наступившее чувство удовлетворения и счастливой опустошённости.

- У тебя были женщины? – тихо, почти шёпотом, спросила Марина.

- Да.

- Я это почувствовала. Тебе было хорошо со мной?

- Да.

- Мне тоже. Я тебе нравлюсь?

- Да.

- Ты мне тоже понравился, ещё там, на кухне. Тебе сколько лет?

- 25.

- А я уже старуха: мне целых 28.

- Неправда, ты как девочка.

- Ладно уж, не льсти, я и так вся твоя.

Он повернулся к ней и стал ласкать её тело, лёгкими движениями поглаживая и разминая груди, удивляясь их крепости и твёрдости очень тёмных, почти чёрных, крупных сосков.

- У тебя грудь не женщины, а девушки.

Довольная, она засмеялась:

- Ты бы пощупал их, когда родила: камень. Тебе нравится?

- Очень.

Владимир потянулся, наклонился над ней и поочерёдно взял соски в рот, ощутив на губах солоновато-сладкий вкус её пота. Она быстро задышала, закрыла глаза, попросила тихо:

- Ещё.

Тогда он повёл рукой ниже, ощущая приятную эластичность гладкой упругой кожи, погладил живот, в паху, раздвинув послушные тяжёлые бёдра, опять вернулся к грудям. И снова они соединились в единое целое, давая наслаждение друг другу и стараясь продлить его как можно дольше. Владимир целовал высохшие приоткрытые губы, вызывая бурные движения тела под собой, увёртывался от укусов, удерживая её, пока она не застонала, напряглась и разом успокоилась, стала под ним почти бесчувственной.

Снова они лежали, мокрые от пота, часто дыша, она – с закрытыми глазами. Потом Марина приподнялась:

- Пусти. Надо же и вымыться, наконец.

Мылись, любовно натирая друг друга мылом, скребя мочалкой спины и то и дело целуясь.

- Так мы не кончим и до утра, - решительно отстранилась Марина. – Всё. Обмываемся и идём к тебе. Старуха если застукает, скажем, что я тебя ждала снаружи, а потом – ты меня, а то ещё, ханжа засушенная, выгонит за развращение малолетних.

Она засмеялась, удовлетворённая всем, что было, в предвкушении того, что будет.

Стараясь не шуметь, они, крадучись, прошмыгнули мимо закрытой двери хозяйки в большую комнату, а оттуда – к Владимиру.

- Да у тебя здесь как в казарме неуютно, - поморщилась любовница, - пойдём лучше ко мне.

- А дочь?

- Она ещё маленькая, спит крепко, - успокоила мать, а мы больше не будем громко, мы – тихо. Уйдёшь пораньше, до того как мегера проснётся. Пусть догадывается, о чём хочет. Только ты вида не показывай, что мы уже хорошо познакомились.

Владимиру и самому не хотелось, чтобы Ксения Аркадьевна узнала о его стремительном сближении с Мариной. Как ни думай, а выглядело оно предательством по отношению к Зосе, а следовательно, и к тёте. Отношение Зоси его как-то не особенно волновало, он был абсолютно равнодушен к девушке, а вот негативное мнение хозяйки, в котором сомневаться не приходилось, после всего, что он узнал о ней от Зоси, после установившейся между ними симпатии за чаем, было не безразлично. Да и последствие от разоблачения не устраивало: пришлось бы уйти из понравившегося удобного дома, а куда – неизвестно. И уйти вместе с Мариной, это его долг по отношению к ней.

Раздевшись догола и улёгшись в пружинистую панцирную кровать Марины с толстым мягким матрацем, они снова занялись любовью, но уже без первоначальной остроты ощущений и узнавания друг друга, а как супруги, подумалось Владимиру.

- Ты замужем? – спросил он у Марины.

- Я и сама не знаю, - вздохнув, ответила та, умащиваясь у него на груди и приготовляясь к долгому сентиментальному постельному разговору в темноте. – Василёк мой только и успел сделать меня женщиной и матерью, как пропал без вести. – Пояснила: - До войны мы в Бресте жили, в крепости на границе. Когда стало ясно, что немцы вот-вот попрут, он меня отправил к маме моей в Саратов, а сам остался, старшиной во взводе был. Вообще-то родственников с границы отправлять запрещено было, чтобы не сеять панику, да мне повезло: во-первых, муж – не из командиров, во-вторых, я уже на шестом месяце была, меня и отпустили. Еле добралась до Саратова, родила Жанну, жила, работала, трудно было. Мама у меня старенькая да прибаливала, отец незадолго до войны помер, вот и пришлось самой крутиться, чтобы с голоду не подохнуть.

Владимир вспомнил характеристику, данную Марине Ксенией Аркадьевной, порадовался, что она оказалась неверна, и спросил на всякий случай, чтобы удостовериться:

- Чем же ты занималась там, кто по специальности?

Лучше бы не спрашивал!

- По образованию я – учительница младших классов, - ответила Марина, - училище кончила в канун войны, так и не успела поработать. Да и не хотелась, - призналась без смущения. – Платят мало, карточки 3-й категории, сидеть в школе надо допоздна, дети все больные, вредные, не умею я с ними, - оправдывалась. – Сходила в одну школу, посмотрела, да и пристроилась посудницей в ресторан, скрыла, что у меня есть диплом. Грязно и противно было в мойке, плакала от злости, соскребая объедки. Жрать всё время хочется, хоть вылизывай, Жанна голодная дома. Хорошо, приметил директор, перевёл в официантки, потом – в буфет, не жизнь стала – малина: домой в обеих руках сумки таскать стала, ешь – не хочу. Жанна повеселела, мама на поправку пошла, да и я быстро обрастать мясом стала. Мужики так и липнут, особенно офицерьё тыловое, денежное. Ты не думай, все так делают, если есть возможность, чем я хуже? На зарплату не напокупаешься, да и ничего не было на базаре, а карточки отоваривались плохо, чем попало: за крупу – жмых, за масло – олифа, за мясо – крабы в банках или селёдка ржавая, хлеб с перебоями и всё чёрный. В буфете мне и карточки стали не нужны, сроки отоваривания пропускать стала.