Махмуд Теймур - Шесть гиней

Но прошло несколько дней, и горе утратило свою остроту, оставив только едкий пепел сожаления.

Слепая трудилась по-прежнему, занимаясь тем немногим, что было теперь ей под силу. Она не разговаривала с мужем, и он не говорил ей ни слова. Когда он входил в дом, она поворачивалась к нему спиной. Она была уверена, что муж бросит ее, дети станут нищими, и жизнь утратит всякий смысл и интерес.

Иногда ей вспоминались золотые пшеничные поля, и она думала, что если б эти нивы, и небо, и землю впридачу предложили ей за шесть гиней, она отказалась бы: где ей взять такие деньги?

Но вот наступила седьмая ночь, отделяющая надежду от вечного мрака и тьмы. Женщина лежит на полу, закрыв лицо руками. Она вся отдалась страданию и скорби, и отчаяние ее подобно агонии. Рядом сидит Ахмед. Его суровое мужественное лицо обращено к небу, он еще ждет спасения, верит в невозможное. Он знает, что есть люди — староста деревни и другие, — которым ничего не стоит истратить шесть гиней за одну ночь, проведенную с какой-нибудь каирской красавицей. Он знает, что на земле есть тысячи тысяч гиней. Но где ему найти шесть? Шесть гиней! Как достать их?!

Громкий кашель, донесшийся с улицы, прервал его размышления. Это дядя Масуд, ночной сторож. Шесть страшных ночей, проведенных без сна, Ахмед слушал этот кашель. Co страхом Ахмед чувствовал, что в нем зреет решение убить Масуда и взять у него деньги. Сколько раз он прогонял эти мысли! Но кашель с улицы вновь и вновь возвращал его к ним.

И вот настала последняя ночь. Сегодня — или никогда! Потом будет поздно. Он должен достать деньги, иначе Нафиса, его верная Нафиса с такими ловкими, проворными руками, такая добрая, молодая, навсегда останется слепой. Он не может бездействовать! Преступная мысль овладела им. Твердым шагом с высоко поднятой головой отправился он убивать человека. Так идут ловить цыпленка, чтобы утолить голод; так срывают листья салата, когда они нужны. А ему нужны шесть гиней, и он уже не думал, как совершит убийство. Это будет не жестокое преступление, рассчитанное с начала до конца, а стихийное, неосознанное действие, направленное только к одной цели — достать шесть гиней. Ни один преступник не был так чист и невинен, как Ахмед. Он был так же чист и невинен, как его спящие дети, лишенные маленьких радостей жизни.

О Аллах, если бы ты взял его теперь, до того как он убьет Масуда, разве в ад отправил бы ты его?

Ахмед шел словно во сне. Он и не думал о Масуде. Да и причем тут Масуд?.. Шесть гиней! Только их видел Ахмед! Из-за них он готов был убить любого, даже старого Масуда, самого доброго и скромного жителя деревни. Рано утром преступник будет потрясен смертью старика не меньше, чем его родные, и станет оплакивать его безутешней, чем они. Он не желает зла Масуду. Если кто-нибудь посмел бы обидеть сторожа, Ахмед, не щадя жизни, встал бы на его защиту. Но ему нужны шесть гиней, а где их взять, он не знает…

Ахмед шагнул за порог. В темноте замычала корова, словно спрашивая, куда он собрался в такой поздний час. Если бы он мог продать ее! Может быть, она стоит больше десяти гиней. Но корова принадлежит Ходже Хасану. Ахмед и его жена лишь ухаживают за ней, получая половину молока. Он пнул животное ногой и вышел. Корова проводила его протяжным мычанием.

Масуд сидел на корточках, всматриваясь в ночную тьму, время от времени нарушая тишину громким кашлем. Почувствовав приближение Ахмеда, он окликнул его и предложил закурить. Машинально пожелав старику долгой жизни, Ахмед опустился рядом с ним на землю и закурил.

Они сидели молча один против другого, как близкие друзья, а смерть витала в воздухе над головой одного из них…

Масуду захотелось подробней узнать о болезни Нафисы.

— Говорят, у тебя в семье несчастье? — спросил он.

Некоторое время его слова оставались без ответа. Потом Ахмед вздохнул и начал свою печальную повесть… повесть о разбитых надеждах, о муках, застывших в неподвижном взоре его жены и в глубине ее сердца. Он не заплакал: плачут, если беда приходит внезапно. И не упал в обморок: падает тот, кто знает, что его поддержат. Одно за другим с трудом выговаривал он горькие слова, точно они были раскаленными стрелами, пронзавшими его сердце. О, эти шесть гиней! Ахмеду казалось, что ему не вынести своего горя…

А в это время в сердце старого сторожа свершалось чудо. Он грезил с открытыми глазами; в его памяти вставали бессонные ночи, изнурительные, тяжелые дни. Четырнадцать лет подряд собирал он капли своего пота, превращая их в реалы, куруши и миллимы [11]. В его кошельке восемьсот сорок курушей. Это от них поседели его волосы, а руки потеряли силу. На них ушла вся молодость. Они — его опора в старости. А сейчас… сейчас он отдаст эти восемьсот сорок курушей. Он не раздумывал, не сомневался… Он принял это решение, прежде чем губы успели произнести слова обещания. Ни на секунду не возникло в нем раскаяние. Ни минуты не любовался он своим поступком. Такое благородство недоступно маленьким, корыстным душам, незнакомо оно подчас и сильным, возвышенным…

Масуд сидел, обхватив колени, гордо подняв голову. Его плащ ниспадал с плеч, словно царственная одежда, а палка, воткнутая в землю, напоминала жезл.

— У меня есть около восьми гиней. Возьми их, Ахмед. Ведь они так нужны тебе… Разве на свете может быть что-либо дороже счастья видеть? Сейчас я принесу…

Слова его упали из уст, подобно каплям драгоценной влаги, которая вспоит сожженную зноем землю, и земля вновь покроется яркими цветами и сочными плодами.

Он встал, опершись на палку, а Ахмед, растерянный и пораженный, продолжал сидеть на земле. Перед глазами у него кружилось, в ушах звенело…

Вот оно чудо! Свершилось! Словно большое море плескалось у его ног.

Ахмед бросился к человеку, спасшему его из бездны, упал в его объятия и стал целовать его, повторяя:

— Дядя Масуд, дядя Масуд…

Слезы ручьем текли из глаз, не привыкших плакать.

Масуд отошел к соседнему дереву и стал копать у основания толстого ствола. Там был спрятан старый потертый кошелек. Достав его, старик вернулся к Ахмеду…

АБД АР-РАХМАН АЛЬ-ХАМИСИ

Наима — горе мое

Перевод К. Максимова

Ожидая приятеля в кафе на Атабе[12], я нашел на стуле у столика тетрадь в потрепанном переплете с оборванными краями. На мой вопрос, кто сидел за этим столиком до меня, официант презрительно скривил губы и пожал плечами.

Я, признаться, очень любопытен, и мое любопытство толкнуло меня заглянуть в тетрадь. И вот что я в ней прочел.

3 января.

Наконец-то мне повезло, и я снова нашел работу. В последний раз мне пришлось особенно тяжко. Я сидел без работы два месяца, истратил все деньги, влез в долги и не платил за комнату.

Но теперь я опять могу зарабатывать на хлеб. Хочу попросить у Решад-бека денег вперед, да боюсь, как бы он не отказал.

4 января.

Сегодня узнал, что бек и его жена сит[13] Зейнат очень богаты. У них и деньги, и земли, и большие дома.

Сит Зейнат уже разговаривала со мной. Она сказала: «Я люблю аккуратность, уста[14] Абд аль-Халик. Я приказала сшить тебе новый костюм».

5 января.

Автомобиль, которым я управляю, марки «Крейслер». Я узнал, что Решад-бек каждый год покупает новую машину, а старую продает.

Сегодня, возвращаясь домой, в переулке видел Наиму. Она махала мне платком. Решил не разговаривать с ней. Но она громко засмеялась, и ее звонкий смех так отозвался в моем сердце, что я понял: мне никуда не уйти от этой любви.

8 января.

Рано утром ко мне в комнату постучала Наима. Я не ожидал ее и удивился такой решительности, ведь я порвал с ней и уже два месяца сторонился ее.

Наима сказала: «Я подмету и приберу комнату, Абд аль-Халик». «Зачем ты будешь утруждать себя, Наима?» — возразил я.

А самому так хотелось обнять ее и целовать ее губы, хотелось, чтобы она приходила ко мне каждый день, снимала свой черный платок и являлась предо мною трепещущая и соблазнительная. Ох, беда мне с тобой, Наима, горе мое!

10 января.

Я знаю, что заставило ее вернуться после двухмесячной разлуки. Мне все ясно, но я не в состоянии сопротивляться Наиме, не в силах совладать с чарами ее глаз, сводящих с ума.

Наима всегда любезна и мила со мною, пока я работаю шофером у какого-нибудь бека. Она подбивает меня использовать машину хозяина в его отсутствие для прогулок в Гизу, Маср, аль-Джадида или на улицу аль-Харам[15].

Беда в том, что она обычно не садится рядом со мною. Нет. Она усаживается за моей спиной в точности как жена бека и строго приказывает мне: «Побыстрей, уста Абд аль-Халик! Включи радио, уста Абд аль-Халик! Направо, уста Абд аль-Халик!»