Георгий Осипов - Конец января в Карфагене

Родственники, родственники, родственники — группы и солисты, певцы и певицы. Только за границей их нет. А у кого-то, между прочим, есть, но это тема отдельного безрезультатного разговора. Посылки с дисками поступают на другие адреса… Наши родственники пластами не занимаются — уходят от жен, уходят из семьи, издалека привозят начудивших дочерей делать аборты. Являются с гостинцами и вызываются исправлять утюги, приемники и телевизоры.

Первые галлюцинации посетили его в июле 68-го, когда он заболел на Азовском море стоматитом. Сначала ему казалось, что он сам себя развлекает, как совсем маленькие дети, но его отвезли домой, стали водить в зубную поликлинику, покупали розовое варенье, а голоса и огненные змейки почему-то не смолкали и не пропадали.

В конце августа его разбудил творящийся за стеною хаос. Он выглянул в прихожую — по ней носился монотонный, бессмысленный гул — так один за одним пролетали над морем транспортные самолеты. В прихожей и на кухне не было ни души… Злобно глянув на тесные детские тапочки, он широкими шагами прокрался к спальне бабки с дедом (заморыш «Рекорд» не выброшен, он теперь там покоится — на тумбочке).

Они столпились, как на картине, и слушали перекочевавший к нему впоследствии ламповый Telefunken: кто-то полуприсел на подоконник, кто-то оседлал стул — все вдвое, а то и втрое крупнее его размерами — толсторукие, тяжелоголовые. Сосредоточенно слушали что? — Пустой раз-го-вор. Ладно бы еще модную песенку типа «Лайлы», а тут — чей-то голос без музыки. Какого-то «шахерезаду», под стать собственному слабоумию.

Сколько раз их раздражение выражалось словами «это не (его имя), а «Тысяча и одна ночь»!» Вероятно, из какой-нибудь оперетты фразочка. Он заочно невзлюбил это произведение. Книгу ему в руки не давали, но он с подозрительной миной время от времени заглядывал в нее самовольно, открывая наугад, с каждым разом убеждаясь, что был несправедлив в своей суеверной предвзятости, и все с большим почтением и нежностью клал на место томик избранных сказок, украденный из какой-то библиотеки для бесправных работяг. Он уже не связывал «Тысячу и одну ночь» с противными интонациями глупых взрослых тёток на одно лицо.

«Ешь макароны, Шерханчик! По-флотски. Ешь! Ты хороший парень, только ничего не жрешь. Знаешь анекдот? Нашли утопленника — валялся на берегу, без одежды, без документов… Труп волной прибило. Ни документов… Лежит на спине, руки разбросал. Думали-думали — кто ж это такой? Кто ж это такой может быть? Перевернули на живот, а у него из… попки макаронина висит. Ну тогда сразу догадались — итальянец!» — хорошо, хоть этот отравитель атмосферы, прогостив у них в доме целое лето, наконец-то вернулся к жене и нянчит второго младенца… Однажды он попросил его помочь решить задачу, и полубухой инженеришка трижды обозвал его идиотом за несообразительность. Зато про своих «Женечку» с «Аничкой» ездит по ушам, раздрачивая себя до слез. Приперся сюда с Севера, отслужив на подводной лодке, а внешне какой-то цыганистый хам — носатый и лупоглазый…

Сначала он не понял, где источник стука. Звонок должен работать. Резкий и громкий, как сигнализация в нижнем гастрономе. О более мелодичном устройстве, с тех пор как деду повысили пенсию, слышны одни только разговоры: «Достать, в принципе, можно, а кто будет устанавливать? Все денег стоит. Вот продадим гараж, тогда и обзаведемся музыкальной шкатулочкой».

Стучали действительно в дверь. Вероятно, на площадке было темно, и кто-то стоявший за дверью не видел кнопку звонка. Значит, опять перегорели «бараньи яйца» — две лампочки в одном патроне. Собрав последние силы, он слез с кровати и в шерстяных носках направился к входной двери, опережая взрослых. Надежда, вспыхнувшая внутри него, охладила и затмила простудный жар. Он был готов распахнуть дверь кому угодно.

Со стыдом и досадой он увидел, что они уже успели навесить цепочку, а ее позвякивание, он это знал, отчетливо слышно сквозь дверь. Последнее время дед, напуганный статистикой грабежей, сообщаемой на закрытых партсобраниях, завел моду подпирать дверь его детским стульчиком с выжженным на спинке кроликом в траве. Это позорище давно пора выбросить, но старик — после инфаркта, надевает и снимает, сидя на нем, обувь, одни и те же сандалии и ботинки невыносимого вида. «Кролик хочет поймать Луну», промелькнули слова неизвестно откуда…

«Получай! — рука в перчатке протянула ему синий бокс с лентой, — фашист гранату».

На пороге вырос Глафира.

«Я там тебе все написал, — понизив голос, добавил он, — заходил к Шульцу и решил тебе забросить… — он хитро подмигнул. — … «Черную ведьму».

«Я простужен», — доверительно сообщил он Глафире.

В черной шапке с острым козырьком, в коротком полупальто (его у нас все называют по-разному, одни — «москвичка», другие — «московка») Глафира напоминал Ангела Смерти, явившегося раньше времени.

«Шульц тоже болен, — бесстрастно произнес он. — Я погнал дальше».

Поразительно, пока они беседовали, никто не вылез и не вмешался: «С кем ты там? У кого это нет совести являться в такое время?!»

Осторожно заперев замок и повесив на место цепочку, он проскользнул к себе в комнату и автоматически включил магнитофон с приемником. За три дня его болезни подморозило, и пешеходы, проходя под окнами, с хрустом ломали обледенелую слякоть. От этого в комнате было еще тише.

«Звук! Дайте звук!» — криво усмехнулся он, представив себе кинотеатр.

Он внимательно прочитал надписанную Глафирой коробку, и, высмотрев желанное название, поставил катушку перематываться. Нужные люди были с другой стороны. Один подкассетник дребезжал, он сердито поглядывал на него, нетерпеливо дергая левой ногой: «Черная ведьма» — это один слабоумный так перевел. Причем не нарочно, а уверенный, что так надо. Интересно, как бы он перевел на английский «Как прекрасен этот мир»?

Что делать с громкостью? Вспомнилось, как год назад по стене лупили, словно она не из кирпича, а из фанеры. Ну, тогда был повод — Ангел Смерти заглянул к соседям вовремя. Жаль, правда, что не подмел всю семейку комитетчика, вместе с партбилетами и припрятанной порнографией.

После того случая и у «этих» свой козырь появился — чуть что, бегут и начинают: «Сколько раз мы тебе… Разве мы тебе… Там все слышно!»

Поразмыслив, он намного спокойнее, чем еще за полчаса до визита Глафиры, убрал громкость до половины, надавил клавишу «воспр.», услышал щелчок и шуршание. Осторожно взобрался на постель, лег на спину, сложив руки на животе, как покойник. Он не обратил внимания, когда и как успел погасить свет. Ждать пришлось недолго — вскоре комнату, словно откуда-то снизу, наполнил шум проливного дождя, раскаты грома, и наконец, в отдалении раздался долгожданный удар колокола. Он знал, что их будет двенадцать.

Открытие, сделанное шестиклассником Самойловым в самый разгар летних каникул, не сулило ему ни почестей, ни премий. Его бы уж точно никому не пришло в голову полушепотом величать «отцом водородной бомбы», как продавшегося сионистам академика Сахарова. К тому же он хорошо помнил, чего стоило его товарищу Данченко открытие у того не по возрасту развитых, практически взрослых способностей чуть ли не в третьем классе — красный от злости, похожий на Высоцкого паренек у доски, и учительница, перечисляющая грехи пионера, возбуждаясь от собственного голоса: «Дома, он, понимаете ли, пиво распивает!..»

Выйдя на крыльцо магазина «Союзпечать», Самойлов бегло пролистал свои выигрыши — две научно-популярные брошюры и номер журнала «Театр», без колебаний сунул их в урну, торопливо свернул за угол и понесся к трамвайной остановке. Ему, во что бы то ни стало, нужно было успеть смотаться домой за деньгами и вернуться сюда до закрытия магазина в шесть часов, чтобы продолжить азартную игру с советской торговлей. Несмотря на подхваченную у дяди-алкоголика сентенцию: «Я с государством в азартные игры не играю и тебе не советую».

Что же такое мог открыть рядовой советский школьник, плохой ученик, кстати, пока его друг Данченко отдыхал у родственников на Днепропетровщине, а картавая семиклассница, в чьей верности он сильно сомневался — по своей линии где-то в Анапе? Он совершенно неожиданно убедился, что сильно преувеличивал строгость здешней цензуры, обнаружив, что и у нас почти свободно продаются журналы с раздетыми или полураздетыми девицами. Ему тут же вскружило голову чувство особого избранничества, плюс та выгода, которую можно извлечь из этого открытия, пока другие дрожат от страха, разрываясь между убеждением, что у нас «все» запрещено, и верою, что так и надо.

Стоп! Стоп! Журнал (польский еженедельник Panorama) не продавался, а разыгрывался в лотерею. То есть его можно либо выиграть, либо выкупить по блату. Третьего не дано.