Ядвига Войцеховская - Крестики-Нолики

В умывальнике было тихо и холодно, словно в морге. Я спокойно мылась и мне было немного странно от того, что вокруг нет обычных воплей и визга — видать, на то мы и были бабами, чтоб верещать по поводу и без. Кроме того, это тоже помогало расслабиться и привести свой чердак в относительный порядок. Время шло. Прозвучал сигнал подъёма, рота потихоньку, полегоньку раскачалась на завтрак, а я всё тормозила и даже посмотреть боялась в сторону окна. Уж только потом я сообразила, почему не вышла на улицу хотя бы даже сразу после завтрака: я боялась обломаться и не увидеть там ничего. Мои мозги самостоятельно, без моего участия решили пойти к дыре в стене попозже, ибо по идее шансы увидеть там хоть что-то увеличивались с каждой минутой. А тем временем я стала думать, что же напишу ей в ответ. По этому важному вопросу требовался совет моего постоянного безмолвного собеседника под названием потолок. Я плюхнулась на койку и уставилась вверх. В нашей относительно халявной службе была куча минусов, но и куча плюсов: например, нам разрешалось валяться на койках в любое время суток, если, конечно, мы не были в это время в наряде, не жрали или не уехали на операцию.

В тот же миг все мысли, даже и бродившие где-то на задворках моей башки, испарились так резко, словно меня приподняло, да и стукнуло со всей дури об этот самый потолок.

Для начала надо было придумать начало. Прямо на этом месте и случился затык.

Передо мной был белый потолок с этой своей клубничиной-пятном около стены, и я представила, что передо мной — большой-большой лист бумаги. "Дорогая Доктор Ад", — мысленно стала выводить я — и тут же поняла, что так не пойдёт. Всё-таки "доктор Ад" было скорее погонялом, нежели именем. Я поменяла "Ад" на "Адель". И всё равно это было как-то не так. Почему "доктор"? Нет, базара нет, конечно, она была доктором, но да ведь я-то писала не благодарственное письмо в больницу и не просьбу быть повнимательней к моей любимой бабушке — со вложенной в конверт сотенной купюрой. Я мысленно исправила "доктор Адель" на просто "Адель", без всяких докторов. Ну, и что это была за шляпа? "Дорогая Адель", подумать только! Оставалось только подписаться в конце "Ваша любящая племянница Ева". Или ещё того круче: намазать губы помадой и шлёпнуть внизу смачный отпечаток. До кучи можно было побрызгать листок одеколоном и засунуть в розовый конверт.

Я представила эту картину, и меня затошнило.

Да что ж это был за день! Не смочь придумать всего-то навсего — первую строчку письма. Даже не всё письмо… Ой, нет. Только не это. Если меня угораздило залипнуть на первой строчке, что же будет со всем остальным?!

Мне показалось, что в комнате стало прохладнее. И ещё мне показалось, что уже завтра докторша будет думать про меня полный отстой. Я окажусь просто везунчиком, если не услышу лично от неё вопроса в лоб, училась ли я вообще в школе. И не были ли случаем мои родители местными торговцами удобрениями.

У меня перед глазами живо возникла докторша, только говорила она почему-то голосом Берц.

— Ну что, совсем кукушку отшибло? — говорила она и до кучи ещё стучала себя ладонью по лбу — с таким звуком, точно это был не лоб, а задница.

Я перевернулась, бухнулась на бок и стала смотреть в окно.

— Или букварь в первом классе на самокрутки пустила, а, Ковальчик? — не унималась докторша с голосом Берц.

Я вскочила и догуляла до окна, чтоб убедиться, что вдохновение точно не прилетит ко мне снаружи.

А на улице по-прежнему стояла жара, как в преисподней. Там, где мостовая была покрыта не брусчаткой, а асфальтом, он плавился и вонял так, словно разлили какую-то химию. В воздухе дрожало марево. Дом напротив можно было бы принять за галлюцинацию, если бы я не знала, что он стоит там уже сто лет. Классный был дом. На крыше то ли надстроили ещё одно помещение — с маленьким балкончиком с перильцами, — чтобы ничего даже там не пропадало впустую, а можно было взять, да и сдать эту комнатушку каким-нибудь студентам с пустыми карманами. То ли так выглядел чердак, и всю эту конструкцию делали просто для красоты. Я вспомнила однажды, что в детстве читала книгу про чудилу, который придумал жить на таком чердаке; только враньё это было или чистая правда, я не знала. Мне часто хотелось взять да и залезть туда с кем-нибудь — наверное, это было бы здорово, особенно на закате, когда солнце цеплялось за все эти флюгеры и шпили на верхушках конических крыш. Они тогда сливались вместе, и, если смотреть прямо на солнце, то похожи были на силуэт одного большого замка с сотней башен. Залезть я бы залезла куда угодно, вопрос был в том, что в одинаре хотелось только лежать пузом вверх и представлять это. Да и зачем бы я одна попёрлась к этому балкончику? Закат я прекрасно видела и из своего окна, а показывать его оттуда надо было кому-то, в этом и была бы вся прелесть.

На окно села муха, и я треснула её свёрнутой в трубку тетрадкой, оставив след из крови, мушиных кишок и чего-то белого, похожего на гной. Тут же мне стало обидно донельзя: выходит, что ж — я могу использовать тетрадку только для того, чтоб размазывать ею по стеклу мушиные трупы?

Ладно, продолжим.

Главное, не дёргаться. В конце концов, докторша была не настолько дурно воспитана, чтоб задавать мне подобные вопросы — это было всего только гониво и ничего больше. Но это гониво, видать, решило взять меня на измор.

Несколько следующих часов я вставала, ложилась, ходила по расположению сначала от стены к стене, потом от окна к двери, и бубнила, как заведённая — будто от того, что конкретно я придумаю, зависела моя жизнь, не иначе. Мало того, будто если я придумаю полную херню, то тут же отброшу копыта в адских муках.

Рядом со мной, задрав вверх ноги, валялась Олдер. Имена у нас были не в чести, и потому она была просто Олдер. И теперь она изо всех сил делала вид, что ей ни черта не интересно, какого хрена я рассекаю туда-сюда. Хотя на самом деле ей было интересно с такой силой, что мне казалось, ещё чуть-чуть — и у неё из ушей повалит дым. С этим надо было что-то делать.

— Слушай, Олдер, — вдруг сказала я неожиданно для самой себя. — Ты не можешь придумать рифму на слово "обед"?

Почему именно обед, я не знала. Может, потому, что приближалось время очередной жратвы, и это оказалось первое, что пришло мне в голову. Собственно, это — мысли о жратве — и не покидало моей головы ни на минуту.

— Так что, теперь стихи? — тут же радостно спросила она.

— Какая разница? — подозрительно сказала я.

— Так да или нет? — Олдер пристала, как репей и не желала отцепляться, раз уж я первая завела разговор.

— Рифма на слово "обед" — и проваливай, — я сделала вид, что ощерилась.

Конечно, никуда она проваливать не собиралась, да мне это и не требовалось. Зато к вечеру как минимум половина роты будет знать, что я решила заделаться поэтом, — и вот это мне как раз было на руку, увидь меня кто с листочком и ручкой.

— Привет, — подумав, сказала она. — Конфет.

— Ещё, — потребовала я.

Как, чёрт дери, как начать письмо? "Уважаемая Адель"… Нет, не годится. Это прокатило бы, если б я посылала соболезнования дальней родственнице.

— Сто лет, — выкрикнула тем временем Олдер. — Ну, знаешь, типа "живи сто лет". А?

— Ещё, — задумчиво сказала я.

"Госпожа Адель"… "Госпожа доктор"… Так, ещё того лучше! Мне ведь, в самом деле, нужно не свидетельство о смерти — вот тогда можно было бы, конечно, написать "госпожа". Кроме того, почему, чёрт возьми, я должна писать "госпожа" не пойми кому, какой-то полукровке?! "Потому что тебя не учили быть невоспитанной бестактной стервой", — ехидно сказал некто внутри меня моим же голосом.

— Сонет, — простонала Олдер где-то совсем рядом.

— Что это ещё за херня?! — рявкнула я. — Что это за слово такое?

— Ну… по-моему, я его где-то слышала, — нерешительно сказала Олдер. Было ясно, что она понятия не имеет, что это за штука. — Не заводись.

— Вызвалась помогать — так помогай, — я злилась не столько на неё, сколько на себя. Вдруг до меня дошло, что мне на фиг не упёрлось какое-то там совершенно бесполезное слово, и что чем дольше будет продолжаться этот цирк, тем лучше. — Подумаешь ещё чуток, а? — это я сказала уже тоном ниже, но, слава небесам, она не заметила.

"Мадам"… а с чего я вообще взяла, что она дама, а не девица — только с того, что внешне докторша уже давно не тянула на соплячку? Меня снова охватило такое чувство, словно ботинки прибили гвоздями к полу и я боюсь ненароком не навернуться — в то время как мне надо одновременно демонстрировать манеры и улыбаться во все свои тридцать два зуба. То же самое было вчера, когда я вступила в единоборство с докторшиным монстроподобным альбомом. Тут можно было лажануться так, что после этого она не написала бы мне и квитка на анализы, не то что письма.

— Ранет, — пискнула Олдер и тут же уточнила: — Это яблоки такие.