Дмитрий Холендро - Избранные произведения в двух томах. Том 2 [Повести и рассказы]

— Отчего?

— От счастья.

Бабушка провела пальцами по лбу, убирая седые прядки.

— А потом?

— А потом война, Костик.

— Через год, через месяц?

— Через день. И мы с Артемом Петровичем на фронт поехали. Можно сказать, это было наше свадебное путешествие…

— Призвали деда?

— Нет. Он носил толстенные очки. У тебя, между прочим, близорукость, думаешь, от чтения по ночам? Скорее наследственная… Он ушел добровольцем. Удержать пытались, но куда там! И стал командовать взводом семьдесят шесть…

— Чего — семьдесят шесть?

— Миллиметров. Снаряды такие. Полковая батарея.

— А ты зачем с ним поехала?

— Не знаю. Наверно, очки в запас повезла. Он ведь без очков совсем слепой. Мы даже в панораму, под наглазник, приспособили стеклышко от одних очков.

— В какую панораму, ба?

— У орудия есть такой прибор. Для наводки.

— Раз прибор есть, должны быть и наводчики!

— И наводчики погибали, Костик. И тогда Артем Петрович сам вставал к орудию. Не раз, — чуть слышно ответила баба Маша, опять задумавшись, будто вспоминала знакомые лица убитых. — А через год я уехала с фронта рожать твою маму…

— А дед?

— Война длилась еще три года, Костик.

— Но ты-то нуждалась в помощи, ведь совсем одна! И он мог уехать… Пошел добровольцем!

— Тем более, — коротко ответила бабушка.

А смотрела все так же далеко: что там видели ее глаза?

— Почему он остался? Не понимаю! — вскрикнул Костя.

— А я понимаю, почему ты не понимаешь.

— Ну?

— Ты трусишь. Задним числом. За деда.

Он не ждал этого и обиженно ушел. И вытянулся на диване. За что она назвала его трусом? Есть ли для мужчины слово обиднее? В конце концов, требовалось позаботиться о ней, будущей матери, не заставлять мыкаться в Саратове или — еще хуже — каком-то Сольвычегодске! Где родилась мама. В этом тыловом городе, среди больных стариков и голодных старух, было, может, страшнее, чем на войне.

Нет, не было…

Ничего нет страшней войны. Человек вполне законно мог уйти с войны, а не ушел. Пойми попробуй! «А может, ты и правда трус, Костя?» — спросил он себя.

Соглашаться не хотелось. Виновато мягкое сердце, никто из родных этого не понимает. Ну и черт с ними! Он схватил из стопы книг верхнюю, чтобы отвлечься и успокоиться, и не успел открыть, как из-под обложки выпорхнула десятка и закраснела на мятой подушке. Надо уезжать отсюда, от беляшей, от этих десяток, которые засовывали в его книги бабушка или мама, он толком и не знал, кто, но кто же, кроме них? Сунуть в карман электрическую бритву, подаренную отцом в день его рождения, она, помнится, была пущена за столом по всем рукам, отец, несмотря на образование, все делал с речами, с тошнотворной парадностью, не мог иначе, — и пока! Уехать! А куда?

Когда прошлым летом он отдыхал в Пицунде — очередной жест отца, купил для сына путевку на заводе, и об этом до сих пор вспоминалось при людях, — их возили на экскурсию в Новый Афон, там бродили в глубине холодных и таинственных горных пещер, к которым подвез крошечный подземный поезд, похожий на поезд игрушечного метро, а потом поднимались к бывшему монастырю, чтобы повосторгаться плоскими и примитивными фресками. Кто ему без скидок понравился там, так это гидесса. Молодая, в черных локонах, длинная, была она сногсшибательной внешности, да еще с таким внутренним богатством, как юмор.

Без смущения, которое бы сразу же все сделало неприличным, рассказала она, как монастырский настоятель пригласил Александра III, в оные времена пожаловавшего в Новый Афон, на колокольню, чтобы обозреть с высоты окрестности. С одной стороны — море и тропические пальмы, а с другой — снежные вершины, далекие, но кажущиеся соседними… И увидели настоятель и царь, как в виноградниках разноцветной вспышкой скачет тоненькая девушка, а за ней, как носорог, гонится монах, ряса парусит на боках.

— Это что же такое? — осерчав, вопрошает царь. — Ваш?

— Нет, — отвечает настоятель. — Мой бы давно догнал.

И подумалось тогда, как весело было бы поработать гидом в Новом Афоне, даже порасспрашивал потихоньку, что для этого нужно. Язык у него подвешен не хуже, чем у той гидессы, при случае можно и блеснуть. Правда, зарплата там не ахти, но вдоль медленной дороги в гору, к монастырю, сидят на травке молодцеватые парни, предлагают прохожим мандарины в зеленоватой кожуре, фейхоа, весьма полезный фрукт, такой йодистый, что в ноздри от него шибает натуральным йодом, кисти черного винограда «изабелла», который тоже чем-то полезен, хотя как раз наоборот, как выражается его знакомая Галка, пахнет клопами. А угадав покупателя, а чаще — покупательницу при деньгах, парни молча выдергивают из-под своих подстилок белые барашковые шкурки с вислыми кольцами завитков, чем-то по-особому расчесанных так, что мех вскипал снежной пеной и казался клочком с далеких вершин. Пряча эти шкурки в глубину курортных сумок, счастливые модницы воображали, как дома будут щеголять в лучезарных бараньих шапках.

Можно заиметь контакт с этими парнями, умело избегающими встреч с милицией, подвозить им покупательниц в укромные места, заранее предупреждая, чтобы прихватывали с собой лишние десятки, которые могли оказаться вовсе не лишними, и всем будет хорошо. А пока было плохо, не лежалось, не читалось… Он опять подтянул ноги, поднялся и в дверях кухни спросил:

— Ба! Ты правда считаешь меня трусом?

— Когда-то ты мечтал стать вулканологом. Почему же не попробовал?

В самом деле, была у него такая мечта. Не делился ею ни с кем, мечта была серьезная, проговорился однажды в ссоре с матерью при бабке, и вот — на тебе — запомнила. В ту пору он придумал себе романтическую легенду, как один забирается на огнедышащую сопку Камчатки и гибнет, но друзья из поисковой группы находят его кинокамеру и коробку с лентами, отснятыми в дерзком пути, и видят на экране все, что он видел в натуре. И вот уже его фильм смотрят и говорят о нем… Вместо этого одна бабушка поинтересовалась, почему он даже не попробовал стать вулканологом. Словом, намекнула, что он и правда трус. Вот и все, что осталось от мечты. Ладно…

— Когда будет холодец? — спросил он.

— Завтра.

— Подоплека?

— День моего рождения.

— Ах! Который был восемьдесят шесть лет назад? — прибавил он, чтобы хоть чем-то досадить ей за труса, как будто она была виновата.

— Шестьдесят восемь.

— Прости, ба.

И ему неподдельно, до боли, стало жаль бабу Машу. Как ни крути, возраст. А она все бегает с утра до ночи, не то что не приляжет, а и не присядет ни на минуту. Мало ей домашних забот, иногда по утрам испаряется из дома, как на работу. И правда, неожиданно вваливается в свое бывшее учреждение, обвешанная сумками с яблоками, карамелью и прочим, на что налетела по пути. Хоть и была она толстой до смешного, а ходила, как летала, бегучей и громкой походкой: тук-тук-тук… И от этой торопливой походки до улыбки все выдавало в ней общительность, а если по-честному, давно было от одиночества, которого люди боятся, как греха, и стараются его скрыть. В учреждении, где она раньше работала, сейчас больше половины новых сотрудников, которые скорей всего и не ведали о ней, а бабка радостно рассказывала:

— Я еще в коридоре, а они уже узнали меня! По каблукам: тук-тук-тук…

Вот так и добегалась в прошлом году до инфаркта…

Где-то он вычитал, что в Африке есть племя, которое в дни рождения своих собратьев окружает их и во весь голос безутешно ревет, да, да, все племя во главе с вождем. Еще бы! Человек на год приблизился к смерти! Есть о чем поплакать. Даже и без письменности люди, а соображают, что к чему. У них же в семье — ритуал: все даты отмечают торжественно, с подарками.

Так что же он-то ей подарит, бабе Маше? А вот что! Пусть бабушка оценит его. Никогда и никто не дарил ей цветов, а он поднесет букет. Придется выкроить из десятки, обнаруженной сегодня в книге, может, для того десятка и сунута? Цветы, как лишние слова, конечно, но баба Маша любит их. Еще любит разговор о женской красоте, хотя саму, как говорится, бог пронес мимо… Значит, цветы, принципиальная хвала красоте и… поцеловать руку с грубой, морщинистой кожей. Вот так!

Костя подошел к зеркалу в прихожей, чтобы побеседовать с собой о том, все ли верно придумано. Из зеркала на него глянул худощавый молодой человек с боксерским ежиком волос… Чуть бы заметней рост и попригожей лицо, можно проще бы решить свою проблему: девушка из обеспеченной семьи, а дальше — крылатая жизнь… Это, конечно, шутка.

Сдвинув куцые брови над тоскливыми глазами, Костя подумал, что тощую шею обмотает шарфиком. Он умел надевать и носить пестрые шарфики, за что сверстники называли его «дипломатом». Как-то он прикинул, не потянет ли дипломатическое образование, но признался себе, что для этого одних шарфиков мало. Помнится, в детстве к нему домой являлся какой-то Джордж, после чего ребенок перед гостями читал стишки по-английски, но для серьезных занятий языком у родителей не хватило ни ума, ни кнута. Так и остались до сих пор: «о'кэй», «ай лав ю» да популярное «гуд бай!»