Илья Лавров - Листопад в декабре. Рассказы и миниатюры

— Живем в одном городе, а видимся раз в два года, — сетует она.

— Что ж поделаешь, Груша, — кротко откликается тетя Аня, — жизнь такая суматошная пошла. Поразбросала всех. Каждый по уши утонул в своих заботах.

Тут заговорили, зашумели все родственники:

— У каждого работы по горло!

— Да и городище вымахал такой, что и не завернешь по пути словечком перекинуться.

— А молодые и вообще стали забывать родных, тянут в разные стороны!

— А где твой Петька-то, Алексеевна? Чего не пришел? — спросила тетя Аня у свояченицы.

Алексеевна, иссохшая до костлявости, изработавшаяся, морщинистая, только темной рукой махнула:

— Я сама-то вижу его раз в месяц! Связался с этими своими лыжами, чтоб им пусто было. Парню уже пора жениться, а он все тренируется.

Валерий хохотнул: дескать, темнота, а еще туда же. Сам он ничего не делал, сидел около швейной машины и, явно скучая, листал журналы мод. Красным свитером он выделялся из всех.

Тетя Надя глянула на Валерия проницательно и насмешливо.

— Как твоя матросская жизнь протекает? — спросил у Юрия дядя Иван. — На Оби живешь — стерлядку-то хоть видишь? Привез матери?

Юрий с Женькой засмеялись.

— А какая она, стерлядка-то? — спросил Юрий.

— Эх вы, недотепы! Жить на реке и рыбы не видеть! Да сунь любому рыбаку пол-литра — вот тебе и стерлядка будет.

— Еще чего не хватало, — нахмурился Юрий.

Теперь тетя Надя внимательно посмотрела на него. Пальцы ее ловко и быстро лепили пельмени.

— Родитель! Они же романтики! — воскликнул Валерий. — Корабли, алые паруса, тайга, открытие века — сибирская нефть!

— Вот это ты верно сказал, — согласился Юрий. — Все это красота!

— А с чем ее, эту красоту, едят? — загремел дядя Иван. — Вон наше чадо тоже воротит нос от работы, которая может кормить, — кивнул он на Валю. — Театр, видите ли, ей понадобился!

Валя покраснела до слез, губы ее задрожали. Она не смотрела на отца, раскатывала сочни.

— А что же здесь плохого? — вступился Женька. — Театр — это здорово!

— Да там и на хлеб-то с кашей едва заработаешь. Узнавал я про их зарплату… А потом, артистка — это же… Ух, какая должна быть! Сокрушительная! А наше чадо… Ну, какая из нее артистка?

— Дядя Иван! — рассердился Юрий и нечаянно смахнул на пол скалку и стопочку сочней.

Сережа испуганно смотрел на него. Валя вскочила и убежала в Юркину комнату. Дядя Иван, шевеля колючими щетками рыжих бровей, тяжелым взглядом уставился на Юрия. Тот ответил таким же взглядом. Валерий сосал сигарету, насмешливо разглядывая двоюродного братца.

— Это вы уж слишком, Иван Ефимович, — серьезно заметила тетя Надя.

— Хватит вам, сродственники! — вмешалась сухопарая Алексеевна.

— Будет!

— Нашли о чем спорить! Теперь молодые умнее старых.

— Не выпили еще, а уже…

— Будет тебе болтать, завел свою музыку! — прикрикнула Агриппина Ефимовна на брата. — Пойдем, Юра, пора уже варить. Катя, Дуняшка! Прибирайте стол.

Женька и Юрий вышли в душную кухню с грудой посуды на столе. К ним прибежал Сережа. Его мордашка, руки, грудь, коленки — все было в муке. Он притащил упавшие на пол сочни и скалку.

— Я вот как возьму эту скалку-палку да как дам ему по затылку, — заявил он, заглядывая в лицо Юрия.

— Такие и полена не почувствуют, — проворчал Юрий, стряхивая с мальчишки муку. Вытащив из кармана платок, вытер ему испачканные нос и щеки.

В большущей кастрюле закипела вода. Со дна густо, клубами, повалили мельчайшие пузырьки.

— Пососи, — Женька протянул Юрию сигарету.

Пельмени вспухали, готовые вывалиться из бушующих кастрюль на раскаленную докрасна плиту. Заработали поварешки, женщины плюхали пельмени в тарелки, тащили на стол. От пельменей валил пар к самому потолку. Небольшая люстра плавала в нем, точно кувшинка в тумане. Сдобренные уксусом и черным перцем, они так пахли, что, пожалуй, и мертвый ожил бы и потянулся к ним.

Все загомонили, загремели стульями, окружая стол. Появились бутылки.

— Ах ты, милая, век бы тебя не видеть! — приговаривал дядя Иван, наполняя граненые стопки.

Юрий усадил Женьку и Сережу на конец стола, подальше от дяди Ивана, поставил им тарелки и тихонько сказал:

— Наворачивайте. Я сейчас Валюху приведу.

— Давай-ка, Серега, подналяжем, как мужики, только смотри, чтобы пузо не лопнуло. — Женька подмигнул мальчонке. — Но сначала отгадай: почему черная курица несет белые яйца? И почему у черной коровы белое молоко?

…Валя стояла у окошка, ногтем соскребала со стекла пушок инея. Юрий подошел, осторожно повернул ее к себе. Неумело, прямо пальцами он вытирал слезы с лица Вали и ласково бубнил:

— Не надо, Валюха. Ну их к черту. Дыши ровнее. — Валя уткнулась ему в плечо. — Ты права. Ты, понимаешь, продолжай стремиться. Это и тетя Надя тебе скажет. Будешь ты актрисой, чего там! Только по-настоящему готовься к этому. Так что — выше нос.

Валя вытащила из кармашка апельсинового платьица платок, зеркальце, вытерла лицо, привела в порядок волосы цветом в осень.

— А если отец… Ну, понимаешь, терпи, что ли… — Юрий не знал, что и посоветовать. — Не тот он человек, чтобы… Как тебе сказать… Ну, не пойдет он на оперу или на балет. Нельзя его представить с книжкой в руках…

— Знаешь, Юра… Вот я одета, обута, сыта, но разве только это нужно человеку? Приду я к своей подруге, в доме у нее как-то светло, дружно, только и слышно: «Наташенька… Наташа…» А у нас, едва появляется отец, так сразу же все умирает. Ему ничего не стоит при мне, при маме так выругаться, что уши вянут. Он меня даже по имени-то не называет. Я для него «чадо», «артистка с погорелого театра», «полоротая», «безрукая»… Он и маму… Она боится рот раскрыть — заступиться за меня. А я не позволю командовать собой, я не кукла, надетая на чью-то руку.

Лицо Вали затвердело и сделалось взрослее.

— В общем, потерпи, казак, атаманом будешь. А там поступишь в институт или техникум, переберешься в общежитие… Ну, идем! Все-таки надо отведать маминых пельменей.

Они посмотрели друг на друга, улыбнулись и вышли в шумящую комнату, сели рядом с Сережей и Женькой.

— Ну как, бродяга, узнал теперь настоящие сибирские пельмени? — спросил Юрий.

Женька сладко зажмурился, похлопал себя по животу и застонал от удовольствия. Сережка немедленно проделал то же самое, рассмешив ребят. Сидевшая вблизи Алексеевна, услыхав Юркин вопрос, пьяненько закричала:

— Ой да ребятишки! Смотрю я на вас, смотрю да как резну плакать! Многое вы не знаете. Ведь вы даже хлеб-то настоящий не знаете! Разве это хлеб — теперешние фабричные кирпичи?

— А чо им говорить, чо им говорить, — протараторила какая-то сдобная, тугая бабенка. Юрий никак не мог ее припомнить. «Наверное, чья-нибудь… свекровь, или сноха, или… как там еще?» — усмехнулся он.

— Бывало, мамаша поставит квашню на печь, а за ночь тесто и поднимется шапкой. — Алексеевна не говорила, а вдохновенно пела. — Не доглядишь — и сорвет оно тряпицу, и поплывет через край… В русской ведь матушке-печке пекли… Вытащит мамаша деревянной лопатой буханки с мучными донцами. Горячие, духовитые, язык проглотишь… Вкус домашней буханочки совсем другой, чем у кирпича. Куда там!

— Ну чего ты, милая, хочешь! — всплеснула руками мать Юрия. Лицо ее от пышущей плиты, от рюмки распарилось. — Они в городе-то и молоко настоящее не знают. Ведь хозяйка раньше кормила свою буренушку сенцом-поляком и пойло-то не всякое давала. Зато утром нальет молоко в кринки, а к вечеру в них на два, на три пальца сметаны. Потомит в русской печке, вытащит чугун, а на молоке пенка. Розово-коричневая. Теперь они и не знают, что такое пенка.

— И даже что такое чугун и русская печка — не знаем, — шепнул Женька, и Юрий засмеялся.

— А что вы хотите! — совсем разошлась мать. — Как запряжешь, так и поедешь! В колхозах по науке кормят коровенок: и силос им, и витамины всякие, и кукурузу, и еще бог знает что суют! А не подумают, что вкус молока от этого самого силоса да кукурузы совсем другой. Да просто никакого вкуса нет. Белую воду доят, только и всего.

— А чо им говорить, чо им говорить, — опять безнадежно махнула рукой «свекровь или… как там еще».

— Холера вас возьми, с вашей нонешной суетой! — глухим, загробным голосом закричала Валина бабушка. — А рыба-то, рыба? — Она прокричала это так, как обыкновенно кричат «караул». — Ведь они, — бабка тыкала ложкой в сторону Юрия с Женькой, — настояшшую-то рыбу и во рту не держивали. Ну, ладно, осетрину, семгу, белугу там, стерлядку всякую — это уж купцы жрали. А мы, простые люди, пироги-то стряпали да уху варили из кострюка, хариуса, ленка. Так это же двиствительно еда была! А теперь навезут в магазинишки всякую морскую срамоту — ешьте, мол, ребята! И едят. И даже не знают, что простой речной чебачишко в тышшу раз вкуснее любой этой морской рыбищи.