Юрий Лаптев - Следствие не закончено

— Вот почему слова Андриана Кузьмича всем нам понравились?.. Да потому, что ничего плохого про работу его не скажешь. Хорошо трудится человек!

— Всякому бы так-то! — выкрикнул, даже не привстав, а подпрыгнув, необычайно легко возбуждающийся почитатель Брежнева Камынин. Но Коренкова быстро усадила его на место.

— Но и Брежнев хорошими своими словами, пожалуй, сам себя поприжал. Послушать его — ну прямо обо всем печальник, все бы село наше обогрел у себя на печи. Недаром, видно, не другого кого, а себя первого выше орла Андриан Кузьмич пустил, а Бубенцова рядом с петухом усадил на жердочку!

Смех, веселый говор и разрозненные хлопки прервали речь Коренковой, но ненадолго. Уж очень интересно было народу послушать, чем же все-таки поприжал сам себя знаменитый бригадир. Неужели и к Андриану ключи подберет неугомонная женщина?

— А вот почему это ты, Андриан Кузьмич, никого из нас не допускаешь в свой кабинет?

— Приходи, сделай милость, Марья Николаевна. Очень даже рад буду, — попытался умилостивить своего обвинителя Брежнев, первым догадавшийся, к чему клонит Коренкова.

— Спасибо, приду. И других с собой приведу. У тебя есть чему поучиться. А то что ж получается — вот семена-то проверенные почему-то не у Камынина, а у тебя оказались?.. И упряжки самые лучшие к себе в бригаду собрал. Из третьей бригады в прошлом году сеялку новую оттягал, а у меня волов. Только не на такую напал!

Да, понял тут и Брежнев, что и в нем, прославленном бригадире и одном из старейших по колхозу членов партии, есть «петушиная струя». А уж раз сам Брежнев понял, со стороны-то ведь еще виднее. Вот почему и гаркнул обрадованно горластый заводила Матвей Рощупкин, недолюбливавший Брежнева именно за его всегдашнее благообразие:

— Так его!.. Придерживай, Андриан, шляпу, а то, гляди, без ветра сдует!

Озорной выкрик Рощупкина рассмешил всех. Веселое оживление раскатилось по лужайке. Но Марье Николаевне это не понравилось. До главного-то ведь она еще не добралась. Поэтому Коренкова крикнула звонко и властно:

— Я все это к чему говорю?

— Тих-ха!

— Дайте досказать человеку.

И еще раз быстро возникший шум так же быстро и утих. Действительно, разве ж не интересно, чем вся эта речь кончится.

Марья Николаевна выждала, когда снова утихли голоса и смех, и лишь тогда заговорила. Иначе заговорила — негромко и задушевно:

— Только про одного человека в колхозе нашем я не могу сказать ни единого плохого словечка. А чужие — нехорошие вымыслы — повторять не буду. Давно я знаю Ивана Григорьевича Торопчина. Вот еще таким недоросточком помню. И отца его Григория Потаповича, и братьев, и сестру Наталью знала и около мужа своего и брата со слезами похоронила в памяти. Да разве только я?

Вот когда она воцарилась — полная тишина. Даже где-то далеко-далеко в поле прозвучавшая песенка жаворонка в село донеслась.

Услышал жаворонка и Торопчин. И вот только тут понял, что не разменяла свою речь на незначительные слова Марья Николаевна, не забыла о главном женщина. И не потому, что сказала Коренкова про него хорошие слова. Не Ивана Григорьевича она похвалила, а то, к чему он стремился всей своей честной душой.

— Не тем он хорош мне, Иван Григорьевич, что совершает какие-то особенные подвиги, нет, так же трудится человек, как и многие из нас. И живет тут же на селе одинаково, как все мы, колхозники, — трудно пока живет. Но, может быть, никто из нас не видит так ясно, как Торопчин видит, той светлой жизни, к которой ведет всю страну наша партия. А вот…

Марья Николаевна запнулась. Как же это так получилось?… Ведь она и выступить-то решила для того, чтобы сказать слово в защиту Федора Васильевича Бубенцова, а заговорила о Торопчине.

— Вот только одного я не понимаю…

Коренкова лихорадочно перебирала в голове все те доводы, которые еще недавно в разговоре со своим женихом приводила в защиту Бубенцова. Ведь такими вескими казались тогда они ей самой. Так почему же сейчас она эти слова произнести не решается? А люди все на нее смотрят, ждут.

Ждал слов Марьи Николаевны, пожалуй, как никто из всех собравшихся, и сам Бубенцов. Чувствовал он то искреннее и хорошее отношение к нему, которое толкнуло женщину выступить. Пока Коренкова не сказала про него ни одного дурного слова. Но почему же слова обвинения, которые она говорила другим, и в Федора Васильевича впивались, как шипы? Что же теперь она про него самого скажет?..

— Не понимаю я, почему же вы все… и Иван Григорьевич тоже, осуждаете нашего председателя. Да разве Федор Васильевич плохо работает?.. Разве он не о колхозе беспокоится, а о себе?

— Правильно, все это правильно, Марья Николаевна, — сказал Торопчин. Негромко сказал, но почти все услышали. А Коренкову слова Торопчина приободрили. И она закончила свое выступление уже уверенно.

— Значит, есть и у Федора Васильевича своя правда! И правда его колхозу нужна. А раз колхозу, то и государству тоже.

— Эх, Марья Николаевна, раньше тебе надо было точку поставить, — укоризненно покачала головой Васильева. — Что это значит — своя правда?

Но если Наталья Захаровна произнесла этот вопрос так тихо, что ее никто, кроме рядом сидящих Торопчина и Бубенцова, не слышал, то то же самое спросила Коренкову, но уже громко, от лица всего собрания, Дуся Самсонова, тоже расстроенная концом выступления Коренковой:

— Значит, у нас каждый человек свою правду выдумывает?

На вопрос Дуси ответил, обратившись, однако, к Коренковой, другой комсомолец, знаменитый комбайнер Андрей Рощупкин:

— Неверно говоришь, Марья Николаевна! Своей «правдой» Бубенцов тем подсевает, кого ты сама осудила. Правда в нашей стране одна — государственная. И с этой правдой страна наша к коммунизму идет!

С трудом удалось Ивану Григорьевичу Торопчину унять возникшие после окончания речи Коренковой шум и разноголосицу, Всех задели за живое последние слова Марьи Николаевны. Ведь у многих еще гнездилась где-то глубоко в сознании «своя правда», которой каждый человек пытается оправдать иногда не совсем благовидное свое поведение. «Оперился» было и Кочетков: «А кто, как не он, стоял и стоит на страже колхозного имущества!» Даже всегда невозмутимый Брежнев сцепился с богатырем Матвеем Рощупкиным, который с торжеством заявил Андриану Кузьмичу:

— Вот ты, выходит, и есть тот самый навозный жук, который вокруг своей кучи елозит!

Когда, наконец, шум утих, Торопчин спросил:

— Кто еще хочет выступить, товарищи?

Долго никто не отзывался, хотя подмывало многих. Наконец медленно и тяжело поднялся из-за стола Бубенцов.

— Мне-то разрешается сказать?

— Ну, конечно, Федор Васильевич. Думаю, что весь народ хочет послушать своего председателя, — мягко и ласково ответила Васильева. Улыбнулась и добавила негромко: — Хорошего слова от тебя люди ждут.

Прихрамывая сильнее обыкновенного, Бубенцов вышел на край крыльца. Исподлобья, тяжелым, немигающим взором обвел лица колхозников.

— Ну, держись, ребята, — почему-то крепче натягивая на голову картузик, пробормотал сидящий в первом ряду Камынин. — Сейчас начнет кропить и с правой и с левой!

Но Бубенцов «кропить» не стал. Заговорил, чего от него не ожидали, спокойно.

— Вот Торопчину Ивану Григорьевичу объясняться не надо. Все его мысли люди выразили. Значит, то, что он в народе посеял, дало крепкий росток. А мне… Мне, пожалуй, и сказать нечего. Думал я, что для вас стараюсь, для колхоза то есть. Но, видно, коротенькими мои мысли оказались, как у ежика хвост, раз вы же меня и осудили — те самые люди, для которых я старался. Конечно, с другого человека обида сходит, как шелуха с луковицы. Только я не из таких!

— На кого же ты обижаешься, Федор Васильевич? — спросила Васильева.

— Я вам так отвечу, Наталья Захаровна, как мой дед Федор Архипович говорил: «Нет горшей обиды для человека, чем на самого себя», — не поворачиваясь к Васильевой, сказал Бубенцов. — Эти слова не пустяковые. Вот умом я, пожалуй, и начал понимать, а значит дойду и до настоящего понимания, но только еще раз повторяю, не легкий я человек, не телок, которого от одной матки оторви, а он завтра согласится другую сосать.

— Это очень хорошо, Федор Васильевич. Ведь человек чаще всего от пустоты легкий, как пузырь. — Наталья Захаровна смотрела на Бубенцова с глубоким сочувствием. Но Федор Васильевич в ее сторону не поворачивался.

Он долго молчал, и никто не проронил ни слова. Все колхозники смотрели на своего председателя, пожалуй, с почтительным удивлением: «Ух, и силен мужик!»

Потом увидели, как Федор Васильевич опустил голову и весь как-то обмяк, осел, словно чувал, из которого вытекло через прорез зерно.

— А пока… пока управлять колхозом я не могу. Мне сейчас не то что работать, жить мне трудно будет при таком моем настроении.