Павел Лукницкий - Избранное

— Лучше бы ты пошел к нему на целый год собирать колючку!

— Не пойду! — гневно отвечает Давлят. — Колючка не нужна богу.

— Чтоб твой бог… Чтоб твой бог…

— Зашей себе в шов то, что ты хочешь сказать! — в ярости перебивает ее Давлят и чем-то громко стучит.

Ниссо проскальзывает мимо дома, удивляясь: с чего это жена Давлята ругает бога?

В следующем доме женский плач еще громче, но никто не мешает ему. Ниссо удивляется и торопливо пробирается дальше. В домах, мимо которых она крадется, люди разговаривают и спорят, а ведь в этот час селение всегда спит мертвым сном!

Вот и еще женские стоны, — это сыплет проклятьями старуха Зебардор. Ниссо встревожена: что произошло? Днем стояли на крышах, пели и ударяли в бубны, а сейчас ведут себя так, будто каждую искусала змея!

Торопливо перебегая от ограды к ограде, Ниссо, наконец, добирается до своего дома. Убедившись, что тетки нет, входит в него. Прислушивается: Меджид и Зайбо спят. Ниссо успокаивается и ложится спать. Но сон долго не сходит к ней, — она слишком взволнована необычными обстоятельствами прошедшего дня, ей хочется скорее узнать все о приехавших, она боится, что тетка утром изобьет ее…

Но сон все-таки побеждает тревогу Ниссо.

Утром тетка входит в дом — спокойная, решительная. Ниссо сидит, безразлично водя пальцем по пустому чугунному котлу, и котел отвечает глухим шуршанием. Ниссо вся сжимается, готовая выдержать привычный гнев тетки: вот сейчас подойдет, вот закричит, вот ударит, и надо только не отвечать, молча прикрывая рукой лицо… Меджид и Зайбо забились в угол и глядят оттуда с огоньком злорадства в глазах.

Но тетка, сделав несколько шагов, остановилась, молчит. Ниссо удивлена, ждет, наконец решается коротко, украдкой взглянуть на нее и сразу же опускает глаза.

Косы Тура-Мо расчесаны. Ее белая рубашка выстирана и еще не просохла на ней. Ее штаны у щиколоток подвязаны, — что с ней такое сегодня? Почему она такая спокойная, чистая?

И Ниссо еще раз мельком кидает взгляд на лицо Тура-Мо: вон какие коричневые круги вокруг глаз, — все от опиума! Вот сжала губы, глядит своими большими глазами, — спокойно глядит. Почему стоит и глядит?

И Ниссо еще старательней водит по краю котла ногтем, рождая однообразный приглушенный скрип. Тетка спокойно говорит ей:

— Встань.

Ниссо встает. «Начинается!» Но Тура-Мо вынимает из рукава деревянный гребень, начинает расчесывать волосы Ниссо. Обе молчат, и Ниссо недоумевает. Тщательно расчесав волосы Ниссо, Тура-Мо заплетает их в две косы, снимает со своей руки медное несомкнутое кольцо браслета, надевает его на тонкую кисть Ниссо. Снимает с себя ожерелье из черных стеклянных бусинок, накидывает его на шею Ниссо.

Все это до такой степени необычно, что Ниссо наполняется тревожным предчувствием чего-то очень большого и нехорошего. Молчит, не сопротивляется и, полузакрыв опущенные глаза, ждет. Тетка, отойдя на шаг, осматривает ее и, видимо, удовлетворенная, коротко бросает:

— Теперь пойдем!

И выводит Ниссо за руку из дома. Ниссо невольно связывает все происходящее с приездом важного гостя и идет рядом с теткой, как пойманный, но готовый кусаться волчонок.

На очищенной для падающих тутовых ягод площадке, устланной сегодня циновками, окруженный семьей Барад-бека, сидит, привалившись к одеялам, важный величественный старик. Перед ним на лоскутке материи угощение: тутовые ягоды, орехи, миндаль. Барад-бек разливает из узкогорлого кувшина чай и протягивает всем пиалы.

Тура-Мо, не смея подойти ближе, останавливается, крепко держа Ниссо за руку.

Сборщик податей живому богу исмаилитской религии, белобородый халиф, прищурясь, разглядывает Ниссо. Она бросает испуганные, злобные взгляды. Но убежать ей не удается: к Тура-Мо уже подошел мрачный слуга халифа и молча встал за спиной Ниссо.

Халифа жестом руки велит Ниссо подойти. Мрачный слуга подталкивает ее. Старик, привстав, щупает жесткой рукой бедра Ниссо. Слуга накрутил на руку ее косы. — Ниссо напрасно порывается отскочить.

— Стой тихо, когда тень бога говорит с тобой!

— Азиз-хон возьмет ее! — коротко заключает халифа. — Дай женщине, Барад-бек, из моего мешка то, что обещано.

Слуга подносит небольшой мешок. Барад-бек сует в него пиалу и ссыпает сухой опиум в подол Тура-Мо. Три пиалы, — но Тура-Мо ждет еще.

— Ты же сказал — пять! — тихо произносит она.

— Пять?! А новое платье что-нибудь стоит? Хорошо. За красоту еще одну пиалу дам. И год вперед можешь не платить подати. Чего тебе еще надо? Теперь иди.

Тура-Мо, не взглянув на Ниссо, отходит. Только пройдя половину сада, оглядывается и кричит:

— Ты… Не плачь! Хорошо будешь жить, не снилось тебе такого!

Ниссо стоит перед стариком, закрыв глаза, но слезы медленно выскальзывают из-под опущенных век.

Вечером караван идет по тропе. Четыре осла Барад-бека нагружены податью живому богу исмаилитов. Два жителя Дуоба палками подгоняют ослов, — этим людям поручено привести их обратно. За ослами плетутся три коровы, восемь баранов и одиннадцать коз. Ниссо бредет пешком — так же, как когда-то брела по этой тропе ее мать, Розиа-Мо. Халифа едет впереди на белом большом осле. Халифа доволен: Азиз-хон не обманется в своих ожиданиях, — этот юродивый Бондай-Шо не налгал, расписав ему красоту Ниссо. Халифа уверен, что получит от Азиз-хона за девушку не меньше сорока монет. Десять монет можно будет послать живому богу, тридцать халифа оставит себе.

Глава вторая

Самое главное в мире

Свобода, — а пленница ты!…

Стоят исполинские горы

Стражи самой высоты.

Но если все звезды, как гири,

На чашу одну я стрясу,

Другую — свободою взора

Удержишь ты на весу!…

1

В селениях на советской стороне начиналась новая жизнь. Государственная граница, однако, еще не была закрыта, — вся область советских Высоких Гор еще общалась с мелкими ханствами, расположенными вдоль Большой Реки и составляющими окраинные провинции соседнего государства.

В том, расположенном в верховьях Большой Реки, крупном селении, что повсеместно в Высоких Горах называлось русским словом Волость, накрепко утвердилась власть, взятая в руки беднейшими горцами. Были перед тем трудные времена. Став советскими, Высокие Горы показались лакомым куском империалистам владычествующим над соседними ханствами. У горцев в Высоких Горах не было оружия для самозащиты. И тогда из Волости за пределы Высоких Гор отправилась верхом и пешком делегация к русским: «Помогите нам отстоять нашу, освобожденную нами от ханов, землю…»

И вслед за вернувшейся после нескольких месяцев тяжелого пути делегацией в крепости, что высилась среди скал возле Волости, появились новые люди, на их фуражках были красные звезды. Эти люди не бесчинствовали, как те, что в дни революции бежали отсюда за границу, не врывались в дома горцев, не отбирали у них последнего. Они заходили в ближайшие селения, говорили, что по новому закону русские и местные жители — братья, что все они могут жить дружно, если прогонят уже не правившую открыто, но еще влиятельную ханскую знать. «Довольно гнуться серпом на ханской работе, радовались горцы, — своя у нас будет теперь земля. Для себя и для детей наших будем трудиться».

Разговоры об отрицании Установленного, о могуществе бедных проникали в самые глухие ущелья.

Местные старейшины, родственники ханов, священнослужители спешили перебраться через Большую Реку. «Не хотим стать подстилкой для ног неверных, — говорили они остающимся, — а вас, вступающих в дружбу с неверными, покарает непрощающий бог».

Но те, кто уже давно привык не верить ханам, старейшинам и священнослужителям, думали иное, собирались под тутовыми деревьями и вели шумные беседы о том, что даже в старинных книгах сказано: «покупай знание, продавай незнание», а теперь наступил век великого знания, народ все теперь держит в своих руках, и, значит, худого не может быть, а наверняка станет лучше. И возвращались к своим домам и к своим посевам со смутной надеждой: может быть, и правда, настанут дни, которые принесут счастье всем, кто не мечтал обрести его даже в раю.

Сдавленные склонами ущелий селения уже немало лет считались советскими. Медленно, но все же изменялась в них жизнь, и только трудились люди по-прежнему: когда вставало солнце, надо было карабкаться на маленькие поля, очищать их от камней, пропускать воду в желоба каналов, проведенных поперек отвесных скал, собирать на осыпях иссохшую черную колючку и делать множество других необходимых и трудных дел. Но ведь трудились теперь люди для себя, и в этом было счастье.

В селениях левобережья Большой Реки не изменялось ничто. Маленькие горные ханства жили по законам Властительного Повелителя, — власть его считалась столь же богоданной, сколь ветер, милующий или губящий посевы.