Анатолий Знаменский - Иван-чай. Год первого спутника

Это самое популярное звено в гараже — Мурашко и Муравейко.

Холостые, беззаботные парни из ФЗО. На собраниях про них вовсе не упоминают, будто и нет их на свете, зато работу спрашивают покруче, нежели с других. Явится трактор с аварии в грязи по самые фары — Мурашко и Муравейко молча, без приглашения, берут шланги, ведра, монтировки и выходят навстречу.

Кузьма Кузьмич только махнет указующе:

— Берите! Техуход номер два!

А попробовал бы мастер сунуть сюда Тараника или Ворожейкина!

Но главная популярность Мурашко и Муравейко не в слесарном деле. Они непревзойденные мастера прибауток и анекдотов, а попросту — трепа. Все свои побаски они исполняют на пару, раз и навсегда поделив роли: Муравейко врет с каменным лицом, а Мурашко ржет во все горло и этим поощряет рассказчика.

Времени для трепа вполне хватает. Пока Ткач мыкается в поисках мастера или кладовщика, а Кузьмич кроет сварщиков за плохую наплавку, Мурашко и Муравейко уединятся в курилке, и тотчас туда тянутся по одному слесари и смазчики.

Из-за жестяной перегородки только и слышно:

— Гык-гык! Ха-ха, хо-хо-хо! — Аудитория замертво ложится на пол.

О чем там рассказывает Муравейко, история никогда не узнает, поскольку все его слова, с первого до последнего, никак не ложатся на бумагу, не говоря уж о скрижалях истории, — их может выдержать разве что железная переборка курилки.

Иной раз, впрочем, успевает кое-что услышать и Кузьма Кузьмич, который по долгу службы спешит разогнать сборище.

— Все брешешь? — с застарелым равнодушием спрашивает Кузьма Кузьмич Муравейко.

— Перекур, — резонно поясняет Мурашко, горой вставая за друга.

— На каждую деревню положен один дурачок! — обрывает его мастер и делается похожим на коршуна. — А ну, выметайтесь отсюда, резинщики! Мигом, ну!

Делать нечего. Друзья с достоинством удаляются к очередному, облепленному грязью трактору. К работе они приступают с ленцой, вразвалку, потом Муравейко тихо, под нос себе, запевает: «И ваши руки, руки золотые…»

— И ваши руки… — тянет Муравейко на всякие лады, сообразно движениям своих рук, затягивая гайки одну за другой. — А ва… ши ру… ки, руки… Эх, да золотые!..

— У-гу, гу-гу… — с усилием бубнит в тон Мурашко.

Сломался ключ. Ключи самодельные, они часто ломаются.

Кузьма Кузьмич гоняет кузнецов и нового инструментальщика Меченого, а Муравейко ставит на попа ступицу бортовой передачи и садится в нее очень удобно, как в сосуд. Сидит, нахохлившись, воткнув локти в колени.

Мастер приходит с новым, теплым еще ключом.

— Устроился! — негодует мастер. — Задумался, как петух на жердине, дьявол!

— Он дело думает, — защищает друга Мурашко.

— Да, — зевнув, признается Муравейко. — Сказать правду, сокрушаюсь о положении рабочего класса в странах капитала. Там, поди, не посидишь вот этак на работе! Там вампир за смену восемь шкур с тебя…

— Поговори, поговори! — угрожающе прерывает Кузьма Кузьмич, и друзья снова затягивают песню.

Поют они с голоду: у них никогда не хватает до зарплаты. Что касается аванса, то его как раз чтобы рассчитаться с долгами.

Надя листала «Советский экран», а Павел смотрел в ровный пробор белесой Мурашкиной головы, скукота была страшная.

Мурашко перелистал весь «Крокодил», ни разу не улыбнувшись, поднял глаза и вдруг лениво, с безнадежностью сказал:

— Слышь, Терновой… Дай трояк до получки, а?

— Без отдачи? — спросил Павел.

— В этом не замечены, — обиделся Мурашко. Он имел в виду не только себя, но и своего друга. — У нас порядок, как в английском банке, только без процентов… А?

— Да денег с собой нету, потерпи до утра, ладно? — покраснел отчего-то Павел.

А Мурашко покосился недоверчиво:

— Ты ж на бульдозере по три косаря сшибал. В чулок, что ли?

— Утром дам, отцепись!

Тут уж не выдержала Надя. Двинула от себя растрепанную подшивку, воззрилась на парня.

— Как не стыдно, Мурашко! Сколько уж с вами бились, никакого сладу! Смотри: на собрании решим, заберу всю вашу получку, буду выдавать, как маленьким, каждый день, понял? Не рабочие, а какие-то люмпены!

— Ты не обзывай! — сказал Мурашко, надевая шапку.

Откуда ни возьмись — Муравейко. Презрительно глянул на Павла и Надю, хлопнул по плечу друга:

— Чего ты тут? Пошли!

— Нашел?

— Есть часа на два. Пошли!

— А то вот нормировщик обещает нас морально поддержать, только завтра, — съязвил Мурашко.

Друзья удалились, на «левую» работу, как понял Павел. И пожалел вдруг, что в кармане не нашлось ко времени злосчастного трояка. Живут эти парни в общежитии, никто не знает, есть ли у них родители; сироты не сироты, а так, фэзэушники, попросту говоря. В козла, ясное дело, на интерес дуются, а по третьему разряду на ремонте много ли заработаешь? Выход у них, конечно, есть, как у нормальных людей: повышать квалификацию. Но кому же тогда Кузьмич будет препоручать «техуход номер два»? Как говорится, история впереди длинная. Хорошо, что парни еще не унывают, поют от аванса до получки.

Скверная все-таки у него, у Павла, натура. Трогает его всякая всячина в жизни, на которую другой не обратил бы внимания. Вот сидит рядом, в световом кругу настольной лампы Надя — у нее спокойный и красивый профиль, с маленькой горбинкой переносицы, с милым подрезом подбородка, и короткие взбитые волосы сквозят чистотой и легкостью. Сиди около нее, любуйся безмятежной красотой, затаив дыхание. Так нет, лезут всякие мысли, будто ты виноват, что Мурашко, не постеснявшись Нади, заговорил черт знает о чем.

Беда, что такое с Павлом приключается не так уж редко, иной раз сущий пустяк бросает в краску. Увидит пьяного под забором — другим хоть бы что, проходят — смеются, а ему стыдно. Так стыдно, будто он сам «накачал» беднягу из каких-то подлых намерений, либо самого уложила на всеобщее посмешище сорокаградусная. А то еще в кино бывает, особенно если картина с дураком-шпионом, или когда передовые девчонки в лентах и красных сапожках прямо на току отплясывают гопака. Другим и тут наплевать, а Павел сгорбится, уши ладонями обхватит, и ему почему-то кажется тогда, что все на него смотрят.

А кто его просил или обязывал отвечать за них всех — за пьяниц и за брехунов? Да никто. Просто натура слабая, негодная. И ведь что удивительно: снаружи глянуть на человека — об лоб хоть поросят бей, а душонка… Надо бы душу закаливать, тренировать, да никто не знает, как это делается. Для рук вон гантели придумали, и гимнастику по радио три раза на день передают, а с душой сложнее.

Несуразицы всякие с утра начались. Утром старик Резников сказал, что нужно провести хронометраж. Павел выслушивал наставления, дважды пустил в ход хитроумный секундомер, а понять суть дела не мог.

Час назад бежал по хлюпающему трапу в контору и увидел Сашку Прокофьева — лучший токарь «солнечной системы» копался в куче металлолома под дождем. Нужного прутка для пальцев сцепления на складе не оказалось, и Кузьмич велел из хлама что-нибудь подобрать.

Сашка будто оправдывался за непорядки и на Павла смотрел волком.

Довольно глупо стоять у него над душой, исчислять секунды потерянного времени, когда их теряют часами. Проще простого выдать ему нужный пруток, и дело с концом.

— Это не характерно, — сказал старик Резников.

— А что ж тогда «характерно»? Когда сам рабочий, что ли, волынит? — удивился Павел. — Так его секундомером тоже не испугаешь.

Старик дважды переместил очки с переносицы на морщинистый лоб и сказал внушительно:

— У вас взгляд какой-то… эм-пи-рический, Павел Петрович. Вы не умеете схватить нужную суть в деле. Пора приучаться.

Павел понял так, что старик в интеллигентной форме обозвал его дураком. Покраснев от этой догадки, вдруг спросил:

— А с вас, Владимир Васильевич, когда-нибудь хронометраж брали, нет?

— Ну, знаете, — ни с того ни с сего обиделся старик, — если вы хотите здесь работать, то будьте любезны.

Пришлось все-таки делать этот проклятый хронометраж. Загонять живую жизнь в клетки.

Резников потом выбросил эти таблицы в корзинку, под стол. Не нашел, чего ему хотелось найти.

И правда, странный какой-то взгляд у Павла. Ведь мастерские все-таки  р а б о т а л и, и все шло чередом, и не стоило, наверное, замечать все мелочи кряду, да еще фиксировать в аккуратных табличках.

В первом боксе он увидал Ткача и председателя рабочкома Турмана. Они топтались на грязном полу, орали что-то сквозь рев десятка дизелей, а Турман все взмахивал рукой, кивал на стену. Там, на закопченной известке, четко белел свежий квадрат и следы выдернутых «с мясом» гвоздей. Когда ближний трактор заглох, Павел различил слова.

— Третий щит воруете! Безобразие! — кричал Турман. — Это наглядная агитация, а вы срывать!