Андрей Упит - Земля зеленая

Мартынь Упит все еще хвалился, что Волосача и его свидетелей засадят в сикадель. Со временем он более точно разложил по головам меры возмездия:

— Рийниека в сикадель на три года за оскорбление, — шепнул он Прейману, а головастому Лапсе: — Букиса и Лиекниса сошлют за клевету!

После этого сикадель и ссылка все чаще стали упоминаться в разговорах о деле Ванага. Одни только слыхали об этом краем уха, другие знали точно и определенно. Это казалось вполне вероятным: ведь господин Бривинь не какой-нибудь Эдуард, сын заики, которого можно взять и посадить на сутки. Кто такой сам Клауцан по сравнению с Ванагом? Землишки — каких-нибудь сто пурвиет, проценты через силу в банк платит. Пожалуй, все и подстроил писарь Заринь, потому что господин Бривинь — человек гордый, на поминки его не позвал, а раз как-то проехал мимо его мадам и не поклонился.

На самом же деле ни писарь, ни его мадам тут были ни при чем. Заринь чересчур осторожен и умен: Рийниек — волостной старшина, против него не попрешь; однако нельзя поручиться, что на его место не сядет Ванаг. Поэтому он на суде записал своим подпрыгивающим пером только то, что относилось к делу, и опустил все лишнее, чтобы нельзя было ни к чему прицепиться и подать новую жалобу. Повстречав будто ненароком Ванага, он серьезно и убедительно отговаривал его от обжалования: оскорбление должностного лица — дело нешуточное, свидетели надежные, так что наверняка присудят месяц, а то и два. Все эти сплетни нечего слушать, поговорят и перестанут, кто их, болтунов, не знает. Писарь сумел ловко ввернуть, что Рийниек надеется, что Ванаг добром в каталажку не сядет, поэтому Лиелспуре дан наказ держать наготове десятников и привести его силой.

Лаура была угрюмая, злая, Лизбете ходила, низко надвинув на глаза платок. Когда хозяин с Мартынем снова уехали, она призналась Либе Лейкарт:

— Теперь остается только взять веревку и повеситься в хлеву.

— Что глупости-то говорить, — замахала руками Либа. — Когда мой Лейкарт умер, я была готова в прорубь прыгнуть. А ведь вот живу! И думать позабыла, что жил когда-то на свете Лейкарт. Плохо, что у вас сердце такое неподатливое, — плакать не умеете.

Это было действительно плохо, но что же поделать. Маленький Андр за обедом получил нахлобучку за то, что повесил сушить на лежанке мокрые онучи рядом с квашней. Ох уж эти бобыли: словно в свином логове росли, с поросятами вместе, всеми четырьмя копытами лезут в корыто. Андр после этого два дня с хозяйкой не разговаривал. После обеда Лизбете выволокла из сада Тале и позвала Осиене. «Идите, все идите и смотрите, что у этого звереныша в руках. Самое крупное и спелое яблоко — белый налив! Половину успела слопать, кто теперь этот обмусоленный огрызок есть будет! Шайка грабителей, да и только! Глаза изо лба выкрадут — не заметишь!»

У Осиене и без того за день столько всего накопилось на сердце, что глаза покраснели от слез. С утра прибегала жена головастого Лапсы из Ритеров и долго нашептывала что-то про Анну. Хозяйка Озолиней женщина тихая, но и ей невтерпеж стало. Да и кто захочет терпеть такой позор в своем доме…

Осиене выхватила у девчонки половину яблока и перебросила через изгородь обратно в сад, а ее потащила в комнату. И долго не умолкал там страшный крик — младшие рыдали, Тале орала не своим голосом, но больше всех кричала и бранилась сама Осиене. Потом все сразу стихло. Хранившиеся за балкой розги пересохли и обломались, тогда она схватила мешалку и принялась колотить ею. Опомнилась, когда малыши внезапно затихли и Тале перестала кричать. Когда у Осиене прояснилось в глазах, она увидела, что девочка сидит на полу с всклокоченными волосами, бледная как полотно, и смотрит куда-то огромными-огромными, совсем сухими глазами. Тогда она бросила мешалку, будто вовсе и не хотела браться за нее, упала на кровать и обхватила голову руками. Вдруг почувствовала, что кто-то теребит ее за рукав кофты. У кровати стояла с кружкой воды Тале.

— Вот, выпейте, легче станет, — деловито сказала она.

Сначала Осиене захотелось крикнуть, вскочить на ноги, что-то сделать. Но она так и застыла с полуоткрытым ртом, только медленно протянула руку и долго не отрываясь пила, прильнув к кружке и стуча о край зубами.

До станции Ванаг с Мартынем Упитом доехали, не проронив ни слова. Ванагу уже не могли помочь никакие разговоры, а Мартынь не мог придумать, чем бы теперь прихвастнуть. Возле Рауды остановились, но Бривинь вошел один и вынес такую тяжелую корзину, что едва поднял на тележку. С такой кладью Мартыню до почты ехалось веселее, но это могло быть и потому, что они не повстречали ни пешего, ни конного. Привязывая Машку у коновязи, Мартынь увидел в раскрытые ворота лошадь Сниедзе, стоявшую в стодоле у богадельни, — должно быть, ему приказали проверить, явится ли арестант добровольно или придется посылать за ним и привести силой. Мартынь с опаской взглянул на хозяина: если повстречаются, добра не жди, вовсе худо будет — черт его знает, что еще случится. Глаза господина Бривиня были полузакрыты, он откашливался так, точно неделю как охрип и в горле у него что-то крепко засело.

К счастью, они не повстречались, — хотя Сниедзе и был где-то здесь, но не показался. Межак ввел их в пустую канцелярию. Красная скатерть со стола снята, на нем только два пузырька с чернилами и несколько чернильных пятен. Орел поставлен на низкий денежный шкаф, деревянный шкаф с делами заперт. Только Александр III, обвешанный крестами и медалями, оставался на прежнем месте и смотрел сердитыми глазами поверх их голов. Мартынь Упит задвинул корзину подальше под стол, чтобы тот не увидел. От смущения волостной рассыльный был чрезмерно суетлив и услужлив.

— Посидите здесь, пока я приготовлю, — сказал он и выбежал вон.

«Приготовлю… За ключом пошел…» Они не сели. Мартынь стоял как на горячих угольях. Ванаг гордо смотрел в окно, только борода у него изредка вздрагивала. Когда вернулся Межак, еще более смущенный, почти несчастный, господин Бривинь не стал дожидаться приглашения и, вскинув голову, вышел.

У Мартыня Упита онемели ноги. Не зная куда деваться, подошел к закрытой двери, на которой был наклеен лист бумаги. Прочесть написанное он не сумел, разобрал только знакомую подпись: волостной писарь Ян Заринь. Где-то за другой дверью орал песню сынишка рассыльного — это показалось таким непристойным издевательством, что захотелось пойти и дать ему подзатыльник…

Щелкнул ключ — прямо как в сердце… Там же в передней — вход в довольно большой чулан, где в свое время почтари вешали хомуты и седелки. Теперь вешалки со стен содраны, окошко над дверью забрано решеткой, а в дверь вделан этот проклятый щелкающий замок.

В канцелярии хором жужжали мухи, время остановилось, круглые часы на стене пробили десять, но часовые стрелки не двигались. На дворе проскрипела телега Сниедзе. Когда пыль за поворотом у кузницы рассеялась, волостной рассыльный, все время следивший из-за сиреневых кустов, с шумом распахнул двери и вбежал в правление. Ключ щелкнул снова.

— Входите, господин Бривинь, — услышал Мартынь Упит его громкий веселый голос.

Господин Бривинь так же величественно и гордо вошел в канцелярию. Но Мартынь все увидел и все понял. Лицо у хозяина как-то посерело, лоб покрылся росинками, и он, сам того не замечая, прижимал руки к больному сердцу. Десять, пятнадцать минут или все двадцать четыре часа — какое это имеет значение? Главное, в чулане он побывал, дверь запирали и отпирали, и это уже непоправимо.

— Чего глазеешь! — крикнул он на старшего батрака, теперь уже действительно хриплым голосом. — Тащи сюда корзину, сейчас начнется пир! А ты, Межак, позови Саулита и писаря, пусть и мадам его идет. Всех зови! А жене вели поджарить мясо.

Рассыльный сперва только убрал орла в книжный шкаф — благо и ключ был в кармане. Из приглашенных явился только Саулит, торжественный и серьезный, как и на похоронах старого Бривиня — как и всегда, когда предстояло сесть за стол. Заринь с мадамой еще утром ушли в усадьбу Снеджи к ее родне. Ванаг только кивнул головой, виду не показывая, как это его задело.

— Нет — так не надо! — проговорил он, вынимая бутылки с водкой и пивом и бросая на стол связку кренделей. — Обойдемся и без них.

Бутылочное пиво — это штука! Оказалось, что у Межака нож со штопором, так что бутылки открыли шутя. Но языки развязались только после первого стакана грога. Рассыльный сообщил, что испольщики и арендаторы уже начали возвращать зерно в волостной магазин, а у Земита из Крастов не приняли: привез одну сплошную костру. Саулит тоже рассказал, как он обошел все дома, созывая новых певчих: решил разучить к свадьбе бривиньской Лауры две песни на четыре голоса. Хор бы спелся к пожинкам, да Балдав тоже начал собирать своих безголосых и уговорил Харфа, чтобы не подпускал его. Он-де сапожник, пот не знает, и песенник Цимзе «Дзиесму рота» ему нельзя в руки давать. Ну не вранье ли: он даже может сыграть на органе «Без горя ночь спокойную» из книги мелодий Пуншеля.[45] А если еще Спрука новый кларнет купит, Иоргис из Силагайлей большую басовую трубу, то на свадьбе Лауры, может статься, его хор будет петь под духовой оркестр.