Николай Вирта - Собрание сочинений в 4 томах. Том 3. Закономерность

Жена подошла к нему, поправила прилипшие к потному лбу волосы.

— Ты не ошибся?

— Нет. Вылитый Петр. Петра я такого же помню, — стоит перед глазами.

— Найдут, — убежденно сказала Ксения. — Никуда он не денется.

Нашли…

В тот же день Богданов давал объяснения губернской контрольной комиссии.

Взбешенный неудачами последних дней, Богданов начал с того, что накричал на Сторожева, на Алексея Силыча, на председателя контрольной комиссии, держался смело, если не дерзко.

— Значит, считаешь себя кругом правым? — спросил его Алексей Силыч.

— Безусловно. Я дал честное слово, что демонстрации не будет. Вышло иначе. Но я — то при чем? Ведь это же факт: на балконе меня не было, речей я не говорил, сидел дома. Да и вообще знать не знал, что готовят Фролов и другие. Они взрослые люди, у них свои расчеты, почему они должны решительно обо всем советоваться со мной? Так в чем же моя вина?

— В том, что Фроловых наплодил здесь ты, — сказал Сторожев.

— А не вы ли своей политикой диктата?

Сторожев пожал плечами. Презрительная улыбка скользнула по губам Алексея Силыча.

— Это мы диктаторы? Мы, разговаривающие с тобой, с капитулянтом и заговорщиком, без угроз и оскорблений?

— Я вижу оскорбление в том, что вы предъявляете мне такие обвинения, в которых я кругом чист.

— Святоша! — вырвалось у Алексея Силыча.

Богданов ответил ему взглядом, полным презрения.

«Погоди, — прочел в этом взгляде Алексей Силыч, — мы еще посчитаемся с вами!»

— Зачем ты лгал, утверждая, будто никакого отношения к демонстрации не имел? Один из твоих приятелей сознался, что накануне ты, Фролов и признавшийся совещались как раз по этому вопросу. Ты же коммунист! — Председатель контрольной комиссии говорил тоном ровным и спокойным.

— Он был коммунистом, — заметил кто-то из членов комиссии. — Теперь он троцкист.

— Это ж травля! — передернул плечами Богданов. — Зачем вы травите нас? Кто вам донес на меня? Назовите его!

— Твой друг Карл Фогт. Тоже коммунистом себя называл. Под твоим крылышком грелся.

— Не я принимал его в партию.

— Он оказался шпионом.

— Ложь!

— Он готовил взрыв на химзаводе.

— Что-о?

— А вот почитай его показания. — Алексей Силыч протянул Богданову лист бумаги.

Тот пробежал глазами документ и понял, что надо изменить тон. Всеми видами мимикрии Богданов владел артистически. Он тяжело опустился на стул и уронил голову на руки.

— Товарищи, — глухо сказал он, — товарищи, это… я… не знаю, что и говорить. Запутался… Режим… Невыносимо так!

— Ах, режим?.. Невыносимо! А вот эти сочинения? Это выносимо?

Сергей Иванович бросил на стол пачку листовок, напечатанных Петровичем. Были тут и знаменитая «мобилизация», и «платформа», и прочие сочинения.

— Это не мое. Что мое, то мое, а в этом не виноват. До этого не докатился.

— Зачем же ты врешь? Все одним шрифтом напечатано.

— Ничего не знаю. Никакой типографии у меня нет. Это клевета.

— Значит, не скажешь?

— Чего вы от меня хотите?

— Есть сведения, что ты путаешься с темными, подозрительными людьми, — сказал Алексей Силыч.

— Все клевета! Кому-то надо меня опорочить.

— Льва Кагардэ знаешь?

— Знаю.

— Кто он такой?

— Сапожник. Мой жилец.

— Сапожник?

— А черт его знает…

— Оставим сапожников, Алексей Силыч. Надеюсь, ты разберешься, кто он — сапожник, печатник или тоже шпион. Неужели ты не понимаешь, — Сергей Иванович обращался к Богданову, — неужели не видишь, куда вы идете, к кому идете, на кого начали работать?

— Я не дитя. Я в политике понимаю больше, чем ты.

— Положи партийный билет! — сурово сказал председатель контрольной комиссии.

В комнате стало тихо.

— Товарищи!

— Тут тебе товарищей нет.

— Я скажу все.

— Типография есть? Где типография?

Богданов молчал.

— Клади билет.

Лицо Богданова сделалось красным.

— Ну?

Богданов вынул партийный билет, бросил его на стол и вышел из комнаты со словами:

— Вы вернете его мне. Вернете!

Вечером к Льву пришел Зеленецкий, вслед за ним явился Опанас. Лев еще накануне просил его зайти. Опанас сначала хмурился, держался холодно, но Лев был ласков, предупредителен; угощал приятелей пивом, водкой.

Опанас скоро растаял.

Богданов явился в сопровождении Фролова. Тот смирненько сидел в углу — сегодня он был похож на старую общипанную ворону.

— Как в контрольной комиссии? — спросил Лев.

— Отобрали партбилет.

— Стало быть, исключили? Н-да!.. — Лев налил Богданову водки.

Они выпили.

— Пойдем поговорим, — сказал тихо Лев. — Серьезное дело. Мы сейчас, — обратился он к гостям.

— Что ты думаешь делать? — В комнате Богданова никого не было.

— Это не твое дело.

— Слушай. Ты ведь пропадешь без партбилета!

Богданов молчал.

— А если еще письмо написать? Так, мол, и так, в последний раз…

— Я не желаю слушать твои советы. Поберегись. Там и о тебе разговор шел.

— Мне-то что, я на жизнь всегда заработаю, а вот ты без этой хлебной карточки — нуль.

— Слушай, ты этот тон оставь.

— Ну, ну, нервный какой!

— Знай меру! Подлец!

— Хочешь, дам совет?

Богданов молчал.

— Отравись.

— Чего-о?

— Отравись, говорю. Напиши письмо: так, дескать, и так, лучше смерть, чем жизнь вне партии. Что, дескать, оклеветан. Мог бы загладить свои ошибки, но не могу жить в атмосфере недоверия.

— Дальше?

— Подпишись и прими яд. Надо принять как раз столько, чтобы не подохнуть. Понимаешь? Прочтут записку, пожалеют, поверят, ну и вернут эту самую… книжку… Порошочек-то достанешь, это в твоих возможностях.

— Обойдусь без этой комедии, и с сегодняшнего дня — никаких разговоров о политике! Хватит. Слишком ты много берешь на себя… сапожник.

Лев чертыхнулся.

— Ну, идем, нас ждут люди.

Эта ночь была такой сумбурной, что вряд ли кто-нибудь из гостей Льва (кроме него самого) помнил на следующий день, что он говорил, кого он целовал, кому клялся в дружбе.

Опанас глухо бубнил:

— Надежда — вот наша религия. Как говорится — верь, надейся и жди. Все остальное — дыра, пустота. Да! Ты, Лев, можешь смеяться, но я живу надеждой. Ты мне нахамил? Я прощаю тебе. Я знаю, кто ты. Ого-го! Да еще как знаю. Но я верю. Люди поймут. Поймут и пойдут вперед.

Фролов, выпивший больше всех, с лицом белым, как бумага, хихикал и все пытался что-то возразить Опанасу, хватал его за пуговицы, лил ему на брюки водку и пиво.

Все предметы в комнате были окутаны густым табачным дымом. Лампа горела тускло. Стол, накрытый облитой, запачканной скатертью, был загроможден опрокинутыми бутылками, остатками еды, разбитыми стаканами.

— Вы все гниль, вы ничего не знаете! — кричал Фролов. — Катастрофа близка! Но мы, ха-ха, мы знаем, да-да, мы кое-что знаем… А пока — пускай летит все к черту. Мы ни при чем, мы, я повторяю, ни при чем. Не перебивайте меня. А вот когда будет нужно, мы придем. Придем и, черт возьми, покажем!

— И тотчас царствие небесное! — захохотал Зеленецкий. — Ну, совершенно, совершенно гениальная идея. Выпьем, товарищ Фролов, за идею.

— Не могу. Вы — классовый враг. Вы кто? Вы из какой партии?

— Господи, Анатолий Софронович! — Зеленецкий прослезился. — Да я самый верный ваш друг… Боже мой, какое оскорбление. Лева, Левушка, ну скажи ему, — враг я вам, а? Враг? Левка, скажи.

— Враг, — неясно пробормотал Фролов. — Э… эсер.

— «Эсер»! Чучело! Ворона! Николай Николаевич, верьте, интеллигентный человек всегда поймет другого интеллигентного человека. — И рухнул, свалившись со стула.

Опанас дребезжащим голосом, фальшивя и перевирая слова, запел «Во субботу, день ненастный». Песню подхватили, каждый пел, как умел.

Лев и Юленька скрылись. Фролов толкнул Богданова в бок и захихикал. Тот хотел было пойти вслед за Юленькой, но Опанас удержал его.

Богданов выпил разом стакан водки и через несколько минут уже спал, растянувшись поперек постели Льва. Рядом с ним лежал Фролов, под столом прикорнул Зеленецкий.

Не спал лишь Опанас. Он сидел в углу, размахивал руками, бормотал что-то и тянул водку прямо из бутылки.

На следующий день Богданов явился в угрозыск сдавать дела.

Через несколько минут в его кабинет заглянул заместитель и шепотом сообщил, что завтра в угрозыске начнет работать бригада рабоче-крестьянской инспекции.

Секретарь принес газету. На второй странице Богданов увидел крупный заголовок:

Бандиты и проходимцы в аппарате уголовного розыска.

Дальше читать он не стал, выпроводил секретаря и заместителя, запер дверь, зажег свечу и в течение получаса жег бумаги. Пепел он аккуратно собирал и выбрасывал в форточку.